Я не спала.

Конечно, не спала. Кто бы сомневался.

В половине первого я перестала притворяться, что читаю. Закрыла книгу — ту самую, которую везла через всю Европу и так и не открыла — и положила её на тумбочку. Выключила ночник. Осталась только луна за окном и мерцание навигационных огней на море.

Комната наполнилась звуками. Цикады. Далёкий лай собаки. Тиканье часов на кухне — я слышала его сквозь пол. И своё дыхание. Слишком частое. Слишком громкое. Я была возбуждена до предела, низ живота налился желанием поскорее испытать удовольствие.

Я лежала на боку, лицом к двери. Простыня натянута до подбородка — хотя в комнате было душно. В одной руке — телефон, который я проверяла каждые пять минут. Сейчас было 01:47.

Он действительно придёт?

А если нет? Если он просто согласился из вежливости, а сам уже спит, свернувшись калачиком под своим одеялом, и ему снятся девятнадцатилетние девушки с ровными загорелыми животами? И просто решил посмеяться над взрослой женщиной?

Я представила его с кем-то его возраста, и меня накрыла досада. Глупо. У него нет никаких обязательств передо мной. У нас вообще ничего нет общего, кроме одного поцелуя и обещания, которое он, возможно, уже позабыл.

В 01:55 я села. Натянула халат поверх ночной шёлковой сорочки, тёмно-бордовой. Такие вещи я покупала для себя. Для скрашивания своего одиночества. Чтобы даже когда никто не видит, по-настоящему чувствовать себя женщиной.

Сегодня он увидит.

Если конечно придёт.

В 01:58 я встала. Подошла к двери. Прижалась ухом к деревянной поверхности.

В доме было абсолютно тихо.

Я уже повернулась, чтобы уйти обратно в постель — и, чёрт с ним, пусть спит, дура старая, что ты себе напридумывала. Я услышала шаги.

Лёгкие. Почти неслышные. Платон крался по коридору на втором этаже.

Его комната была в конце коридора. Моя — в середине. Ему нужно было пройти мимо спальни родителей — и сейчас, в этой тишине, я слышала, как он старается ступать бесшумно.

Скрипнула половица. Пауза. Ещё шаг.

Он у моей двери.

Я отступила на шаг, выпрямила спину. Пригладила волосы — дурацкий жест, он и так еле увидит меня в полутьме.

Тихий стук. Один. Короткий.

Я сразу же открыла.

Платон стоял на пороге в одних спортивных штанах — серых, свободных, низко на бёдрах. Без футболки.

Торс я видела и раньше — мельком, издалека. Но сейчас, в полуметре, при свете луны, это было... другое. Плечи — шире, чем казалось. Грудь — не перекачанная, как у культуристов, а рельефная, с чёткими линиями. Тёмные соски. Лёгкая дорожка волос от пупка, уходящая за резинку штанов.

Я смотрела дольше, чем следовало.

— Заходи, — шепнула я, отступая вглубь комнаты.

Он шагнул внутрь. Я закрыла дверь — медленно, чтобы щелчок замка не разбудил его родителей. И повернулась к нему.

Он не двигался. Просто стоял посреди комнаты, руки по швам, и смотрел на меня так, будто я была единственным источником света.

— Ты пришёл, — сказала я. Глупо. Это же очевидно.

— Я ведь обещал.

— Ты мог передумать.

— Не мог. — Он сделал вдох — глубокий, как перед прыжком в воду. — Я весь день об этом думал. Я не спал.

— Я тоже.

Мы говорили полушёпотом. В доме спали его родители. Это добавляло остроты происходящему — как будто мы делали что-то очень запрещённое. Что, в общем-то, так и было.

— Подойди ко мне, — сказала я.

Он подошёл. Сделал два шага — и остановился вплотную. Я чувствовала его дыхание на своей макушке. Он был намного выше меня — даже без обуви.

Я подняла руку и коснулась его груди. Подушечками пальцев — сначала осторожно, потом нажимая чуть сильнее. Кожа была по молодому горячей. Под ней — мышцы, твёрдые, как камень.

— Ты красивый, — сказала я. — Ты ведь и сам это знаешь?

— Ты мне льстишь.

Я чувствовала, как напряжено его тело — не от страха. От ожидания, что будет дальше.

— Скажи мне, Платон. У тебя был кто-то?

Он понял, про что я спрашиваю.

— Нет, — выдохнул. — Никого.

— Совсем?

— Целовался. Пару раз. В школе. И всё.

Я должна была это знать. Не для того, чтобы остановиться. А для того, чтобы понять — с какой осторожностью мне нужно с ним обращаться. И с какой жестокостью — если он этого захочет.

— Ты хочешь, чтобы я тебя научила? — спросила я прямо, глядя в глаза.

Он сглотнул. Я видела, как движется его мощная шея.

— Да.

— Боишься?

— Совсем немного.

— Хорошо. Бояться — нормально. — Я провела ладонью вниз, от груди к животу. Почувствовала, как мышцы сократились под моими пальцами. — Не нормально — притворяться, что не боишься.

Его рука легла мне на талию. Сверху на халат. Но даже через ткань я чувствовала жар его ладони.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Пока ничего.

Я взяла его за запястье — широкое, сильное — и положила его ладонь себе на шею. Там, где бился пульс. Он не сжал. Не погладил. Просто держал. И это «просто» было эротичнее любого движения.

Я потянулась к его губам сама.

Поцелуй был глубже, чем на террасе. Язык в язык. Медленно, смачно, так, что я чувствовала вкус его слюны — сладковатый, молодой. Он отвечал. Копировал мои движения. Но через минуту начал придумывать свои — легонько прикусил мою нижнюю губу, и я ахнула в его рот.

— Тебе нравится? — спросил он, отстраняясь.

— Очень.

— Продолжим?

— Ещё бы.

Он целовал меня. Раз за разом — то нежно, то требовательнее, пока я не упёрлась спиной в стену. Тогда его руки скользнули под халат, на голую кожу — на поясницу, на бока. И замерли.

— Можно? — спросил он.

Господи. Спрашивает разрешения. Девятнадцатилетний мальчик спрашивает тридцативосьмилетнюю женщину, можно ли потрогать её за талию. Да возьми меня всю, я и слова против не скажу.

— Можно, — выдохнула я. — Прикасайся везде, где захочешь.

Он провёл ладонями вверх, до рёбер, почти коснувшись груди. Остановился. Посмотрел на меня — не как на «тётю», не как на «мамину подругу». Как на женщину, которую он боялся спугнуть своим напором.

— Я не знаю, как это делать правильно, — сказал он.

— А ты не думай как «правильно». Делай то, что чувствуешь.

Тогда он взял мою грудь. Сразу обеими руками — через тонкий шёлк сорочки. Чуть сжал. Потом сильнее. Я прикусила губу, потому что это было... хорошо. Грубо. Неумело. Но так искренне, что у меня перехватило дыхание.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Да, я дрожу.

— Это плохо?

— Это лучшее, что было со мной за последние два года.

Он наклонился и поцеловал меня в шею — сначала в том месте, где держал рукой, потом ниже, к ключице. Его губы скользили по коже, и это вызывало мурашки. Это было как электричество. Как будто каждое прикосновение включало маленькую лампочку под моей кожей.

— Платон, — прошептала я, откидывая голову к стене, открывая ему больше доступа. — Будь медленнее. Не торопись.

Он посмотрел на меня с изумлением:

— Почему?

— Потому что это твой первый раз. И я хочу, чтобы ты запомнил каждую секунду.

Он поднял голову. В лунном свете его глаза блестели. Он явственно понимает, что сейчас его жизнь разделится на «до» и «после».

— Я уже всё запомнил, — сказал он. — Каждую мелочь, с той минуты, как ты вышла из такси.

Я провела пальцами по его щеке — по гладко выбритой коже, по жёсткой челюсти. Он такой молодой и такой взрослый одновременно.

— Иди на кровать, — сказала я. — И сними штаны.

Он не двинулся.

Стоял посреди моей комнаты, смотрел на меня, и в его глазах было не возбуждение — хотя и оно там было. Не страх — хотя без него не обошлось. Растерянность. Как у человека, который всю жизнь готовился к экзамену, а когда пришло время — забыл всё, включая собственное имя.

— Сними штаны, Платон, — повторила я тихо. — Или ты хочешь, чтобы я тебе помогла?

— Помоги, — выдохнул он.

Я подошла. Встала перед ним — так близко, что его колени почти касались моих бёдер. Запустила пальцы под резинку его штанов — серых, мягких. Потянула вниз.

Он не одел белья.

Член выскользнул из тесной ткани — твёрдый, длинный, уже готовый, даже до того, как я его коснулась. Платон втянул воздух сквозь зубы, когда резинка зацепилась за головку. Я помогла.

Теперь он стоял передо мной совершенно голый. Штаны упали на пол. Он не пытался их поднять. Не прикрывался. Смотрел на меня — и ждал.

Я смотрела в ответ. Позволила себе эту роскошь — рассматривать его. Тёмные волосы внизу живота, чуть более густые, чем дорожка к пупку. Длинный ствол — толстый, с хорошим обхватом, с веной, которая пульсировала в такт сердцу. Головка тёмно-розовая, уже влажная.

— У тебя красивое тело, — сказала я. — Всё в тебе красивое.

— Марина, — его голос сел, стал ниже. — Пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? — Я провела пальцем по его ключице, спустилась на грудь, на живот. Обогнула член — специально, обманным движением, — прошлась по внутренней стороне бедра, где кожа тоньше и чувствительнее.

Он вздрогнул.

— Не дразни меня, — попросил он.

— А если я хочу?

— Тогда, — он схватил меня за запястье — резко, но не больно, — тогда я сделаю что-нибудь, о чём ты пожалеешь.

— Ты? — Я подняла бровь. — Что именно?

Он не ответил. Вместо этого притянул мою руку к своему члену. Вложил в ладонь. Сжал мои пальцы вокруг ствола.

— Я хочу, чтобы ты меня трогала, — сказал он. — Пожалуйста.

Эти слова. И в них — вся его девятнадцатилетняя правда. Он мог притворяться опасным. Мог играть в мужчину, который берёт что хочет. Но в постели, когда дело дошло до дела, он оказался просто мальчиком, который впервые просит женщину прикоснуться к нему.

И это было чертовски эротично.

Я сжала сильнее. Провела большим пальцем по головке — там, где выступила капля его естественной смазки. Платон выдохнул — громко, не сдерживаясь, так, что я испугалась, что Лариса услышит.

— Тише, — шепнула я. — Твои родители спят на этом же этаже.

— Я не могу...

— Можешь. — Я ускорила движение. Вверх-вниз, медленно, ритмично, чувствуя, как он становится жёстче с каждым моим касанием. — Нужно просто быть тихим. Справишься?

Он закусил губу и кивнул.

Я опустилась на колени.

Платон посмотрел на меня сверху — и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на панику.

— Что ты делаешь?

— То, что ты запомнишь на всю жизнь, — ответила я и взяла его в рот.

Он замер.

Я чувствовала, как напряглись мышцы его ягодиц — под моими ладонями, которыми я держала его. Как вздрогнул член, коснувшись моего нёба. Как его дыхание превратилось в короткие, рваные всхлипы.

Я всё делала медленно. Неспешно обводила головку языком, спускалась ниже, брала глубже — насколько могла. Он был не маленьким. Пришлось расслабить горло, дышать через нос, концентрироваться на ритме.

Одна его рука легла мне на затылок. Не давила. Просто лежала — как напоминание, что он здесь. Что он со мной.

— Марина, — прошептал он. — Я сейчас...

Я отстранилась. Встала. Вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Не сейчас, — сказала я. — В первый раз я хочу, чтобы ты кончил внутри меня. А не в мой рот.

Он смотрел на меня так, будто я предложила ему миллион долларов.

— Ты уверена?

— Я бы не предлагала, если бы не была уверена.

Я сняла халат. Потом — сорочку, через голову. Осталась в одних тонких трусах — кружевных, цвета слоновой кости. Платон смотрел на моё тело так, будто видел женщину впервые в жизни.

Может, так и было. В его девятнадцать — возможно, он и правда никогда не видел взрослую женщину совсем голой. Не в порно. Не в картинках. А здесь — живьём, в лунном свет.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Очень красивая.

— Я знаю, — ответила я, потому что в тридцать восемь уже не надо притворяться застенчивой.

Я легла на кровать. Откинулась на подушки, раздвинула бёдра, сняла трусы — последнее, что между нами оставалось.

— Иди сюда, — позвала я.

Он лёг на меня. Сверху, тяжело — я не ожидала, что он такой тяжёлый. Его локти упёрлись по бокам от моей головы, бёдра вошли между моих, живот прижался к моему животу. Кожа к коже. Горячо и тесно.

— Теперь ты, — сказала я, направляя его член рукой. Чуть ниже. Ещё. Туда, где всё уже было влажно и открыто. — Медленно. Очень медленно.

Он вошёл.

Я замерла. Он замер.

Никто не двигался несколько секунд. Я чувствовала, как он наполняет меня — постепенно, дюйм за дюймом. Как растягиваются мышцы, принимая его. Как бьётся его пульс — там, внутри меня, в самом глубоком месте.

— Господи, — выдохнул он.

— Знаю, — я провела ладонями по его спине, вверх-вниз, успокаивая. — Знаю. Просто побудь внутри. Не двигайся. Привыкни к этому ощущению.

Он послушался. Лежал на мне, уткнувшись лицом в мою шею, и дышал — часто, горячо, обжигая кожу. Его член пульсировал внутри меня — или мне казалось? Может, это пульсировала я.

— А теперь, — сказала я через минуту, — медленно выйди. И так же медленно войди снова.

Он попробовал. Первое движение было неуклюжим — вышел слишком резко, почти выскользнул. Я напрягла бёдра, удерживая его.

— Не спеши. Представь, что мы танцуем. Медленный танец. Очень медленный.

Он попробовал снова. Уже лучше. Ещё раз — намного лучше. Я закрыла глаза и отдалась ритму — такому, какой задавал он. Вход. Выход. Пауза на секунду в самой глубокой точке. Вход.

— Ты учишься, — шепнула я.

— Я хочу тебя, — ответил он. — А не учиться.

И ускорился.

Я не стала его останавливать. Потому что это было то, чего я так ждала. Не нежности. Не осторожности. А этой — животной, первобытной потребности, когда мужчина берёт женщину потому, что очень её хочет.

Он двигался во мне — быстрее, жёстче, его бёдра ударяли по моим с влажным звуком. Я вцепилась в его плечи, оставляя следы ногтями. Он не жаловался. Наоборот — зарычал тихо, беззвучно, выдыхая мне в ключицу.

— Сильнее, — попросила я. — Ещё.

Он вжал меня в матрас. Своим весом, своей силой, своим членом, который теперь двигался без всякой нежности — глубоко, грубо, на грани боли.

Я кончила первой.

Волна прошла от низа живота к кончикам пальцев — как удар током. Я выгнулась, запрокинула голову, закусила подушку, чтобы не закричать. Платон почувствовал — мои внутренние мышцы сжались вокруг него. Это подтолкнуло его. Он сделал ещё три резких движения — и замер.

Я почувствовала, как он кончает. Толчками. Горячо. Глубоко. Он упал на меня, обессиленный, и мы лежали так — мокрые, липкие, соединённые там, где он всё ещё оставался внутри.

— Чему еще, ты можешь меня научить? — прошептал он мне в ухо.

Я усмехнулась. Но внутри всё сжалось от предвкушения.

— Сейчас посмотрим, — сказала я.