Мы не говорили с Платоном следующие два дня.

Вообще. Ни слова. Ни взгляда, который длился бы дольше положенного. Я стала экспертом по уклонению — поворачивалась боком, когда он входил в комнату, выходила из-за стола, если он садился рядом. Лариса по-прежнему ничего не замечала. Яннис — тем более. У них была своя счастливая жизнь, без эмоциональных потрясений.

Греческая жизнь двигалась медленно, как улитка. Утро — море. День — сиеста. Вечер — долгий ужин на террасе, где я пила белое вино, смотрела на огни дорогих яхт и делала вид, что меня не разрывает изнутри.

На третий день я сдалась.

Это случилось вечером. Лариса с Яннисом ушли в гости к соседям — те самые, у которых было четверо детей. Платон остался дома — «мне нужно доделать курсовую», сказал он. Я тоже могла пойти с ними. Меня звали. Но я вежливо отказалась.

— Устала, — соврала я. — Хочу лечь пораньше.

Лариса чмокнула меня в щёку и ушла, оставив дом на нас двоих.

Я сидела на террасе, закутавшись в кардиган — вечера здесь были прохладными, обманчивыми после дневного пекла. Передо мной стоял бокал, уже третий. Я пила быстрее обычного. Потому что нервы были натянуты, как струны, и алкоголь был единственной вещью, которая могла их ослабить.

Платон вышел через час. Сел напротив, на перила террасы, свесив ноги вниз. Опасный мальчишка. Одно неверное движение — и два метра вниз, на камни.

— Сладкое? — спросил он, кивнув на моё вино.

— Полусухое.

— Я про тебя.

Я не ответила. Потому что не знала, ответить честно или продолжать защищаться.

— Два дня, — сказал он тихо. — Ты два дня меня избегаешь.

— Ты считал?

— А ты бы не стала?

Вот тут он меня поймал. Я считала каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате. Каждый его шаг, каждый поворот головы. Я запоминала, как падает свет на его ключицы, когда он наклоняется за чем-то. Как двигаются лопатки под футболкой. Как пахнет его кожа, когда он проходит мимо — в двух шагах от меня.

Я безумно его хотела.

— Платон, — сказала я, глядя на море. — Это не приведёт ни к чему хорошему.

— А что такое «хорошо»?

— Когда безопасно. Это именно то, о чём не придётся жалеть утром.

— Ты часто жалеешь о том, что делаешь?

— В молодости редко думала об этом. Сейчас — постоянно.

Он ловко спрыгнул с перил. Приземлился бесшумно, как кошка. Сделал шаг ко мне. Потом ещё один.

Я не отодвинулась ни на сантиметр.

— Ты боишься, — сказал он.

— Умные люди всегда боятся.

— Марина. — Он сказал моё имя без «тёти». В первый раз за всё моё время проведённое здесь. И это прозвучало так, будто раздел меня донага. — Посмотри на меня.

Я посмотрела. И я повиновалась. Потому что в его голосе было что-то, что не терпело отказа. Не грубость. А власть. Та, которую он, возможно, даже не осознавал.

Он стоял так близко, что я чувствовала жар его тела. Его лицо было в полуметре. Я видела каждую родинку. Каждую длинную ресницу. То, как его зрачки расширены. Желание или интерес? Или то и другое?

— Я не хочу играть, — сказал он. — И я давно не ребёнок, которого ты помнишь. Я мужчина. И ты это видишь. Иначе бы не сбегала от меня все эти дни.

— Я не сбегала.

— Сбегала. — Он поднял руку и коснулся моего подбородка — кончиками пальцев, почти невесомо. Заставил поднять лицо выше. — Ты сбегала, потому что боялась. А сейчас, ты почему то не уходишь.

«Потому что я выпила. Потому что твоих родителей нет дома. Потому что я вдруг, нахрен, устала быть ответственной взрослой женщиной, которая всегда знает, что правильно, а что нет».

— Чего ты хочешь, Платон?

— Скажи, что я тебе не безразличен. Скажи, что думала обо мне все эти ночи. Что просыпалась и не могла заснуть. Так же как я.

— Ты не можешь...

— Могу. — Его пальцы скользнули с подбородка на шею — туда, где бился пульс. И я знала, что он его чувствует. Потому что мой пульс стучал как бешеный. — Потому что я чувствую то же самое.

Я закрыла глаза. Это была ошибка. Потому что без зрения обострилось всё остальное. Его дыхание на моей щеке. Запах его молодого и сильного тела. И тепло. Боже, какой от него шёл жар.

— Поцелуй меня, — сказала я. И сама не поверила, что произнесла это вслух.

Тишина.

Я удивлённо открыла глаза. Платон не двинулся. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то, что я не могла прочитать.

— Ты первая, — сказал он. — Я не буду настаивать. Если ты сейчас скажешь «нет», я немедленно уйду. И больше не подойду, за весь твой отпуск. Но если ты хочешь поцелуй, то сделай это сама.

Он давал мне выбор. Всю власть. И ответственность.

Умный. Охренеть какой умный.

Я потянулась к нему. Давая ему время изменить свои намерения.

Он не стал этого делать.

Мои губы коснулись его губ — сначала уголка, потом всей поверхности. Они были удивительно мягким для того, кто выглядел так по-мужски. И тёплым.

Я забыла, о чём думала, потому что он ответил на мой поцелуй.

Он не набросился. Не сжал меня в объятиях, как делали мужчины постарше, так уверенные в своей сексуальной силе. Он просто приоткрыл рот и впустил мой язык. Медленно и нежно. Я давно так возбуждающе не целовалась.

Моя рука сама легла ему на грудь — я хотела отстраниться, посмотреть на него, проверить, не снится ли мне всё это. Но мышцы под футболкой были твёрдыми, и ладонь почувствовала его сердце.

Оно неистово колотилось.

Так же сильно, как моё.

Я углубила поцелуй. И тогда его руки наконец коснулись меня — одна легла на талию, другая на затылок, пальцы запутались в моём небрежном пучке, вытягивая волосы из резинки.

Он целовал так, будто учился. И учился быстро. Через минуту он уже не просто отвечал — он вёл наш поцелуй. Его язык скользнул по моей нижней губе, потом между губ, и я задохнулась от того, как это было... эротично.

Я оторвалась первой. Потому что если бы не оторвалась, мы бы целовались до тех пор, пока кто-нибудь нас не увидел.

— Ну что, — прошептала я, упираясь ладонями в его плечи, — ты получил свой ответ?

— Не полностью, — выдохнул он. — Я хочу больше.

Я не стала отрицать. Зачем? Вкус его губ был ещё на моих, и отрицать что-либо было бы верхом лицемерия.

— Приходи сегодня ночью, — сказала я. — В два. Когда все в доме уснут. Ты знаешь где находится моя комната.

Он моргнул. Видимо, не ожидал такой абсолютной прямоты и напора.

— Ты уверена?

Смешной. Предлагал мне его поцеловать, а сам испугался.

— Нет, — честно ответила я. — Я совершенно не уверена. Но если мы не сделаем это сейчас, я скоро улечу в Москву, и ты будешь всю жизнь жалеть, что не вошёл в комнату к маминой подруге.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой — открытой, опасной, мальчишеской и мужской одновременно.

— В два, — повторил он на автомате. — Я буду вовремя.

Он ушёл в дом. А я осталась на террасе, дрожащими руками налила ещё вина — и выпила залпом, не чувствуя вкуса.

Два часа ночи.

Марина, ты ненормальная.

Но внутри, глубоко-глубоко, там, где прячется та самая семнадцатилетняя девочка, которая прыгала в ледяной бассейн, — там было весело.

Кажется впервые за два последних года.