Два дня я почти не видела Платона.

Он исчез.

Не буквально — он был в доме. Я слышала его голос за завтраком. Видела край его футболки, когда он проходил мимо двери. Чувствовала запах его геля для душа в ванной — кедр, соль, море.

Но мы не оставались наедине. Ни минуты. Ни секунды.

Лариса придумывала занятия с утра до ночи. Будто чувствовала — оставь нас на час, и что-то случится. Что-то, что нельзя будет больше скрыть.

Я ненавидела её за это. И тут же ненавидела себя за такие ужасные мысли.

Она не виновата. Она просто хочет провести время с подругой. Это я главная злодейка в этой истории.

Мы ездили в соседнюю деревню — смотреть, как делают оливковое масло. Старик в замызганном фартуке крутил рычаги, объяснял что-то на греческом. Лариса переводила. Я кивала и одновременно не слышала ни слова.

Платона не было. Он остался дома — «мне нужно позаниматься, экзамены через месяц».

Я не поверила. Ни одному слову.

Он просто не хотел видеть меня. Или Лариса попросила его остаться.

«Или… или я сошла с ума и придумываю заговоры там, где их нет.»

После обеда мы поехали на виноградник. Яннис показывал мне лозу, рассказывал про сорта, давил виноград руками, чтобы я попробовала сок. Я пила из его ладони — сладкое, тёплое, пахнущее солнцем.

И всё равно думала о Платоне.

Где он? Чем сейчас занят? Смотрит на море? Лежит на своей кровати вспоминая обо мне?

Я отогнала последнюю мысль. Она была неправильной. И слишком горячей.

Вечером я ушла спать рано. Легла в темноте, не раздеваясь. Ждала его.

Шагов в коридоре не было.

В час ночи я устала ждать. Лежала с открытыми глазами — так бывает, когда тело выключается, а мозг продолжает бежать по кругу.

«Его образ. Его руки. Его запах.»

И незаметно заснула.

Проснулась я в пять утра. Всё так же одна. С сухими губами и болью в груди — физической, острой, как будто кто-то вогнал туда нож и провернул несколько раз.

И беспокойно заснула опять.

Как же я вымоталась за этот дурацкий отпуск. Я прилетела отдохнуть от Московской суеты, от одиночества, но Греция подарила мне терзания намного серьёзнее.

Утром я проснулась с решением.

— Ларис, — сказала я за завтраком, — давай съездим в Нафплио. Я хочу купить вам подарки. Очень хочется оставить для вас, что-то на память о себе.

Она обрадовалась. Схватила Янниса, сумки, ключи от машины. Платон сидел за столом, пил кофе, листал телефон.

— Ты с нами? — спросила я. Впервые за два дня посмотрела на него прямо.

Он поднял глаза.

«Наши глаза встретились. Меня ударило током. И я заметила, что его тоже.»

— Нет, — сказал он коротко и сухо. — Мне нужно позаниматься.

Я взяла чашку, допила кофе. Рука не дрожала. Я оказывается очень сильная женщина. Я всё это переживу.

Но под столом мои пальцы по-прежнему терзали несчастную скатерть.

Мы сели в машину. Лариса на переднее сиденье, я — сзади. Как их ребёнок. Как гостья. Как чужая, которую везут на экскурсию, потому что некуда деть.

Я смотрела в окно. Море убегало назад.

«Мы отдалялись. Друг от друга. И это было невыносимо.»

В городе я была никакой.

Лариса выбирала ткани — синюю, цвета индиго, и белую, как пена. Спрашивала моё мнение. Я говорила «красиво». Она просила быть конкретнее. Я пожимала плечами.

— Ты опять такая рассеянная, — заметила она.

— Устала. Дорога меня вымотала.

— Мы ехали всего сорок минут.

— Вот видишь. Целых сорок минут.

Она не стала спорить. Но я видела её взгляд — изучающий, тревожный. Она знала, что я вру.

Я купила себе два платья — синее и белое. Льняные, лёгкие, с открытыми спинами. Даже не померила. Просто отдала деньги и сунула в пакет.

— Для кого такие красивые? — спросила Лариса, когда выходили из магазина. И аккуратно взяла меня за локоть.

— Для себя.

— В Москве будешь такую красоту носить?

— В Москве тоже бывает лето.

Она хмыкнула.

Потом я увидела изумительный магазин.

Маленький. Старый. С истёртыми каменными ступенями и резной дверью. Антикварная лавка на узкой улочке, где пахло вековой пылью и воском.

— Зайди, — сказала Лариса, — а мы пока с мужем выпьем кофе.

Я вошла одна.

Тишина. Прохлада. Сотни вещей, которые пережили своих хозяев. Книги в кожаных переплётах, подсвечники с паутиной, старые карты в рамках.

— Ищу подарок, — сказала продавцу — старику с седой бородой и руками в чернильных пятнах. — Молодому человеку. Девятнадцать лет.

Он ничего не спросил. Просто повёл меня к полке.

Я перебирала книги. Толстые, тонкие, на греческом, на английском, на французском. Детективы, романы, стихи. И вдруг — одна.

Тёмно-синяя обложка. Потёртое золотое тиснение на корешке. Название — выцветшими буквами.

«Η θάλασσα μέσα μας».

— Что это значит? — спросила я.

— «Море внутри нас», — ответил продавец. — Книга о любви. О расставании. О том, что мы носим любимых в себе, даже когда они далеко.

Я открыла первую страницу. Стихотворение на греческом. Я не поняла ни слова. Но почему-то захотелось заплакала.

— Сколько?

Он назвал цену. Я заплатила, не торгуясь. Положила книгу в отдельный пакет — бережно, как младенца.

Я не забыла купить подарок для Янниса и Ларисы.

Выйдя на улицу, я прижала пакет с книгой к груди.

«Я просто оставлю её на кровати, когда уеду.»

— Что купила? — спросила Лариса, протягивая мне холодный кофе.

— Книгу. И вам подарок, на прощание.

— Всё это звучит несколько грустно.

Она всё знала. Моя любимая и единственная подруга, всё о нас знала. Выражение её лица сказало мне «я не верю тебе», но вслух она произнесла:

— Хорошо, Марин. Поехали домой.

В машине я держала пакет на коленях, обнимала его обеими руками. Яннис включил греческую музыку — под такую мелодию, только плакать и пить вино от тоски.

Я смотрела в окно. Море. Оливки. Белые дома. Как бы мне хотелось остаться здесь навсегда.

«Прощай, Греция. Прощай.»

Мы вернулись. Платона не было.

— Он ушёл на пляж, — сказал Яннис, читая оставленную им записку на столе. — Сказал, хочет почитать.

Я поднялась к себе. Положила книгу в чемодан — на самое дно, под одежду.

Вечером за ужином он был. Сидел далеко, не смотрел на меня, отвечал односложно. Лариса говорила за троих — про Нафплио, про платья, про погоду. Яннис активно участвовал в разговоре. Я улыбалась и под конец ужина, у меня болели скулы на лице.

Я мельком смотрела на его руки. Как он держит стакан. Как крутит кольцо на пальце — серебряное, с камнем. Как проводит большим пальцем по губам.

«Эти руки трогали меня везде.»

Я встала из-за стола первой. Я не могла больше смотреть и не прикасаться к нему. Не могла больше чувствовать себя пустым местом.

— Устала, пойду спать. Спасибо за сегодняшний день, всё было чудесно.

— Добрых снов, дорогая, — сказала Лариса.

Платон ничего не сказал.

Этой ночью, я беспокойно металась по кровати, я слышала все звуки в десяти метрах от себя.

Шаги. Лариса идёт в душ. Яннис храпит. Потом, тишина. Платона совершенно не слышно.

В два часа я ждала его шаги в коридоре. Но их так и не было. Моё тело истосковалось по нему, мне даже внезапно начало казаться, что всего этого не было. Не было бессонных страстных ночей, не было учителя и ученика в этой постели. Это просто моя больная фантазия, ведь у меня уже два года не было мужчины.

В три я перестала ждать.

В половине четвёртого села на кровати. Сердце стучало, до подступающей тошноты к горлу. Пот выступил на спине, но совсем не от жары.

«Он опять не пришёл».

Я не знала — почему. Может, Лариса с ним поговорила. Может, он сам решил — хватит. Может, понял, что это ни к чему. Что я всё равно уеду. Что так легче, нам обоим.

«А может, он просто сейчас спит. Спит, и ему снится молодая красивая девушка, без морщин, без тяжести на груди от развода, без морщин, без целлюлита на бёдрах».

Я закусила губу. Скулы свело от напряжения.

— Прекрати, — сказала я себе вслух. — Прекрати, дура.

Слёзы потекли сами. Нет, это не слёзы это просто горячая влага, которая собиралась в уголках глаз, сползала по вискам в уши, в волосы.

Я легла на подушку. Смотрела в окно.

«Завтра моя последняя ночь здесь. А потом — самолёт. Москва. Пустая постель.»

Он останется здесь. На этом острове. С этим морем. Всё такой же молодой и красивый.

И однажды — не сегодня, не завтра, но однажды — он обязательно забудет моё лицо. Останется только смутное воспоминание о женщине, которая была его первым любовным опытом.

«Я стану историей. Рассказом «а вот у меня был опыт с маминой подругой». Анекдотом за рюмкой метаксы.

Я больше не могла выдержать этих навязчивых мыслей.

Резко встала. Накинула халат — поверх голого тела, не одевая белья. Вышла в коридор босиком. Прошла мимо его комнаты — щель под дверью тёмная. Он спал. Или просто притворялся.

Я не стала стучать. Не стала навязываться.

Спустилась по лестнице на пляж.

Тридцать ступеней. Луна и в этот раз освещала каждую. Я слегка подвернула ногу на предпоследней ступеньку. Чёрт, как же больно!

Песок был прохладным. Влажным — море стояло высоко. Я сняла халат, бросила на камень. Пошла к воде.

Голая. В лунном свете. Совершенно одна.

Вода обожгла щиколотки, колени, бёдра. Я зашла по пояс. Чувствовала соль на коже — там, где недавно были его поцелуи. Чувствовала пустоту внутри — там, где был он.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я вслух. У моря, у луны, но всё-таки я спросила у себя.

Никто не ответил одинокой разведённой женщине.

Я вышла из воды. Плюхнулась на песок — прямо голым задом на холодную землю. Обняла колени. Я безумно замерзла.

Слёзы смешались с солёной водой на лице. Я просидела так минут двадцать — может, час. Пока не почувствовала, что окончательно окоченела от холода.

Потом я встала, накинула халат. Начала ходить.

Туда-обратно. По кромке воды. Волны обнимали мои ступни.

Я не считала шагов. Я просто двигалась. Чтобы не разреветься в голос.

Луна беспечно плыла по небу. Звёзды безразлично горели их было сотни, тысячи.

Я вспомнила, как мы лежали на этом песке. Он говорил: «Кричи, пусть слышат». А я кричала. И мне было всё равно.

Теперь я стояла здесь одна. И молчала.

В пять утра я вернулась в дом. Проскользнула в свою комнату — тихо, как воровка. Сбросила мокрый халат, вытерлась простынёй. Легла на кровать, голая, под открытое окно.

Я смотрела, как светлеет небо. Как розовые полосы режут темноту. Как просыпаются птицы.

Платон не пришёл.

И я поняла: он делает это специально. «Чтобы легче было отпустить меня.»

Но легче не становилось.

По крайней мере лично мне.