На следующий день Лариса смотрела на меня иначе.

Я заметила это сразу, как спустилась к завтраку. Она не улыбнулась, когда я вошла. Продолжала резать помидоры — ровными, слишком ровными кусками.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе. — Она не подняла головы. — Ты поздно вчера легла?

Я затаила дыхание, как будто меня поймали на краже.

— Я читала. На террасе. Ты же знаешь.

— Знаю. — Она отложила нож. Посмотрела на меня. — Просто ты выглядишь уставшей. Ещё больше, чем вчера.

— Жара.

— Марин. — Она сделала шаг ко мне. — Мы дружим двадцать лет. Ты можешь мне всё рассказать.

«Всё?» Даже то, что я трахаюсь с твоим сыном?

Я посмотрела на подругу. На её лицо — тёплое, открытое и такое доверчивое. И представила, как оно изменится, если она всё узнает.

«Я сплю с твоим сыном, Лара. Каждую ночь. В моей постели. В его комнате. На кухне. На пляже. На террасе, пока ты спокойно спишь с мужем.»

Я улыбнулась.

— Лар, всё хорошо. Правда. Просто я не привыкла к такому солнцу.

Она кивнула. Но в её глазах осталось что-то. Подозрение — тонкое, как паутина.

Платон вошёл на кухню через минуту. Свежий. Со счастливой улыбкой.

— Доброе утро, мама. Доброе утро, тётя Марина.

«Тётя Марина». Снова опостылевшая мне маска.

— Садись, — сказала Лариса. — Я сделала омлет.

Он сел напротив меня. Не посмотрел. Взял вилку, начал есть.

Под столом его нога не искала мою. В первый раз он не стал этого делать.

«Он чувствует то же, что и я. Напряжение и опасность.»

Лариса села во главе стола. Смотрела на нас обоих.

— Платон, — сказала она, — ты вчера тоже поздно лёг?

— Нет, как обычно. — Он поднял глаза. — А что?

— Ничего. Просто спрашиваю.

Она перевела взгляд на меня. Потом снова на него.

— Вы оба какие-то сонные сегодня.

Я взяла чашку с кофе. Руки не дрожали. Я контролировала себя.

Но под столом мои пальцы вцепились в край стула так, что онемела рука.

— Мам, — Платон отодвинул тарелку, — я пойду искупаюсь. Сегодня жарко.

— Иди, — разрешила Лариса.

Он встал. Вышел из кухни. Даже не посмотрел на меня.

Я осталась с подругой наедине.

— Марин, — сказала она тихо и положила свою руку поверх моей. — Ты уверена, что всё хорошо?

— Лар. — Я поставила чашку. — Я в отпуске. Я отдыхаю. Всё отлично.

Она молчала несколько секунд. Потом кивнула.

— Хорошо. Я просто очень переживаю за тебя. Мы с тобой знакомы много лет, и я помню, что уже видела такое состояние у тебя.

— Я знаю. Спасибо моя дорогая.

Я поднялась. Унесла чашку в раковину.

— Я тоже пойду схожу на пляж. Ведь я скоро уезжаю. Нужно насладиться вашим щедрым солнцем.

— Хорошо.

Я вышла. Поднялась к себе в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к косяку спиной и закрыла глаза.

«Она всё знает.» Боже, как же стыдно и противно! Чем же мы выдали свой маленький секрет?

Я простояла так минуту. Потом взяла полотенце, купальник, солнечные очки.

«Маска. Маска. Маска.»

На пляже Платон плавал в море. Я легла на полотенце — подальше, почти у скал. Надела очки. Поглядывала на него через тёмные стёкла.

Он вышел из воды. Стряхнул капли. Посмотрел в мою сторону — и отвернулся.

«Всё правильно. Нельзя привлекать внимание.» Но внутри так всё заныло, потому что я не могу открыто показать свою любовь, и я с трудом отвернулась от сына моей подруги.

Лариса спустилась через полчаса. Легла рядом со мной.

— Посмотри, какая красивая вода сегодня, — сказала она, глядя на море. — Почти бирюзовая.

Она вздохнула морской воздух полной грудью и широко улыбнулась мне. Я чувствовала какой-то подвох. Что же будет дальше?

Мы молчали. Очень долго по нашим меркам.

Потом она сказала:

— Марин, а ты не хочешь остаться подольше? На неделю? На две? Я сама позвоню твоему начальнику, скажу, что ты заболела, скажем, что ты в больнице, для правдоподобности.

— Не могу, Лар. У меня работа.

— Работа подождёт.

— Но не в моём случае.

Она вздохнула. Я чувствовала её взгляд на своём профиле.

— Ты изменилась, — сказала она. — За эти дни.

Я непроизвольно задержала дыхание.

Лариса всегда была чересчур прямолинейна, и сейчас она скажет мне, что всё знает.

— В каком смысле?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Ты выглядишь... живее, что ли. Раньше ты была как стекло. Прозрачное, красивое, но холодное. А теперь...

— Что теперь?

— Теперь ты тёплая. Как будто кто-то тебя разморозил. Быть может наше греческое море, растопило лёд после твоего развода.

Я не ответила. Потому что не могла произнести ни слова. Мне сейчас захотелось самой кинуться к подруге на шею и всё ей рассказать.

Платон вышел из воды снова. Прошёл мимо нас — в двух метрах.

— Искупался? — спросила Лариса, поднимая на него лицо и прикрывая глаза ладонью от яркого солнца.

— Да. Вода — сказка.

Сел на своё полотенце. Достал книгу.

И опять не посмотрел на меня. Мне хотелось рыдать. Отчаянно в голос, посреди всей этой греческой красоты.

Лариса смотрела на нас обоих.

Я надела очки — чтобы она не видела моих влажных глаз.

«И молилась всем греческим богам, чтобы они сохранили её слепой».

Ещё хотя бы на три дня.