— Кем были люди, напавшие на меня? Их передали в полицию, правда, одного мёртвым. Я лично передал. Почему я не могу получить ответ на простой вопрос?

— Мой ответ вам не понравится. — В глазах колобка мелькнула то ли грусть, то ли досада. — Случаются ситуации, когда очевидные на первый взгляд фигуры уголовного процесса исчезают с игровой доски — их могут «вынести за скобки». Под игровой доской в данном случае понимайте открытую вам часть процессуальных действий.

— Звучит как гротеск. — Мая подумал, что лучшей тактикой будет не подбирать слов и резать в глаза то, что просится на язык.

Хуже уже точно не сделаешь, а любые шансы на дополнительную ясность, судя по физиономии через стол, нужно попытаться вырвать любой ценой.

Хотя в голове по-прежнему не укладывается.

— Вы знаете, это достаточно тривиальная ситуация. — Человек напротив расслабился, с наслаждением отхлёбывая из чашки холодный старый чай. — Такое случается периодически.

— Из прозрачного уголовного дела исчезает подозреваемый?

— Если быть профессионально точным, он исчезает ДО появления уголовного дела. Как правило. Делается такое не публично и не через красивую сцену в суде, как, бывает, вам показывают по телевизору.

— Не смотрю телевизор больше десяти лет.

— Я тоже, интересное совпадение.

— Как можно «изъять» совершившего преступление после передачи его полиции?

— Оговоримся, это всё же исключение. Не норма.

Интересно, что у него за чай, подумал якудза.

— Как это выглядит на практике: если задержанные — сотрудники чувствительного государственного органа, да при исполнении, при наличии этих двух условий НАШЕ полицейское дело не развивается в обычный уголовный процесс, — толстяк набулькал себе в чашку повторно из давно остывшего заварника. — М-м-м? — он указал на вторую.

— Спасибо, не нужно. Пожалуйста, продолжайте.

— Все материалы извлекаются из стандартного оборота, включается режим государственной тайны или служебной необходимости.

— О каких чувствительных госорганах мы говорим? Вы можете намекнуть для моего понимания?

— Запросто. Я вам никогда не назову конкретный, — имелось в виду, «то, с чем столкнулись вы», — однако общий перечень таких организаций всегда на виду. Разведка (у нас их несколько), контрразведка (две штуки), спецподразделения разные.

— Например?

— Хоть и борцы с терроризмом. Навскидку семь-восемь контор только в первом списке. До них обывателю дела нет: известна лишь штаб-квартира — здание на виду — но среднестатистический человек за всю жизнь не встречает ни одного, кто там бы работал.

Намёк достаточно прозрачный. Подавив растущее раздражение, Мая заставил себя остаться конструктивным и продублировал основной вопрос:

— Каким образом возможен вывод преступника из процессуальной орбиты?

— Оно вам точно надо? — толстяк чуть посомневался, затем вспомнил, по чьей протекции посетитель пришёл.

— Да, для общего развития. Очень уж заинтересовали прикладные вопросы нашего правосудия.

— Это делается не судьёй в зале, а через закрытые каналы и отдельные распоряжения. Даже через прокурора — уже редкость, до него обычно такой вопрос не доходит.

Оябун по собеседнику понял, что тот нарушает часть внутренних правил, рассказывая о подобном условному чужаку.

— Насколько оно законно? — Мая убрал удостоверение члена Комиссии со стола в нагрудный карман.

— Так вопрос не стоит. Система устроена таким образом, что даже вы с вашими непростыми полномочиями упираетесь в стену. Вам сообщают минимум: «подозреваемые освобождены, следствие продолжается» или «в возбуждении обвинения отказано».

— И всё?

— И всё. Тонкость в том, что вы не имеете права знать имена задержанных, их статус, не имеете права знать, кем они были на самом деле.

— В каком страшном мире мы живём, оказывается. Не думал в свои годы, что буду открывать новое в подобных областях.

— Справедливости ради: перечень организаций с такими, э-э-э, ну пусть будет возможностями, далеко не бесконечен. И служат в них далеко не миллионы.

— Впервые в жизни не знаю, что сказать. На собственном, казалось бы, профессиональном поле, — кумитё щёлкнул ногтем по удостоверению в нагрудном кармане.

— Формула будет максимально стерильной, хоть вы все двери кувалдой вынесете, фигурально: «В целях защиты служебной информации сведения не подлежат разглашению».

Оябун видел, что его не обманывают, не разыгрывают спектакль перед доверчивым обывателем. По лицу колобка человеку с опытом Мая становилось ясно: их взгляды на жизнь и профессиональный кругозор по многим пунктам совпадают, хозяин кабинета тоже думает, что говорит. И слов особо не подбирает.

Это лоция, сформулировал себе кумитё. Надо к этому относиться как к лоции, по крайней мере, сейчас и здесь. Или языком южных друзей с моря, доставивших Ченя в Японию: он сейчас объясняет мне неизвестные нюансы своей профессиональной акватории, хотя и не должен.

— Спасибо за конструктивное начало. — Якудза поблагодарил искренне. — Чтоб картина была полной, позадаю вам вопросы?

— Без проблем, я на сегодня всё сверстал и ближайшее неопределённое будущее в вашем распоряжении. Как там вы сказали, играем в игру вопрос-ответ?

* * *

— … Будет ли прямой ответ, «это были сотрудники государства»? Нет. Никогда. Наша система не признаёт такие действия вслух.

Мая молчал.

— Не будет никакого «да, это наши»; «да, был приказ, но незаконный»; никаких «извините».

— А что будет? Кто-то другой на моём месте, может, сдулся бы быстрее, но у меня ресурсы пошире, чем у обычного гражданина, — якудза всё же сказал это вслух, хотя и не очень хотел. — Я могу шатать вопрос бесконечно долго и в любом направлении, наращивая энергичность.

— Даже если вы нажмёте на все доступные вам педали, будет молчание и процессуальная тишина. Кажется, вы не понимаете принципа.

— Поэтому я тут! — Мая плюнул на всё и тоже налил себе из заварника, в котором хозяин кабинета минуту тому лишь обновил кипяток. — Да, я категорически НЕ ПОНИМАЮ!

— Если дело чувствительное, оно просто не доходит до стадии, где возможно раскрытие. — Толстяк спокойно и добросовестно раз за разом пытался донести что-то очевидное ему, но собеседнику немыслимое. — Или самый худший вариант, точнее, лучший для вас: оно достигнет какой-то осязаемой стадии в обезличенном виде, без указания личностей, без возможности потерпевшему что-либо узнать. Я бы сформулировал так: в Японии человека могут освободить так, что фактически он был подозреваемым, а формально — никогда не существовал.

— И что в таком случае скажут потерпевшему? Допустим, на моём месте сидел бы не представитель контролирующего полицию органа, а самый обычный гражданин. Без денег, без связей, простой человек с улицы. Добросовестный налогоплательщик, не ухвативший звёзд с неба.

— Ему скажут то же, что и вам: «Процедура соблюдена', "Оснований для ареста нет», «Дополнительная информация не подлежит раскрытию».

— Звучит как «Идите н***й». — Фраза вырвалась сама.

— Без «идите н***й», — серьёзно покачал головой колобок. — Будет очень-очень вежливо, хотя и с тем же смыслом.

* * *

— Почему вы смеётесь?

— Похоже на молодость. Когда ставили технику раньше, с консервативными мастерами, мы заучивали её исключительно через объём — десять тысяч ударов в день.

— Вы сейчас о своих попытках зайти с разных сторон? Вы уже битый час штурмуете один и тот же вопрос с других направлений.

— Да.

— Оттого, что вы переформулируете вопрос, мой ответ не изменится. Точнее, ответ системы.

С другой стороны, назвать беседу зряшной язык не поворачивался: о сфере, в которой он обязан был разбираться по роду новой должности, сейчас было узнано больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Мая нехотя подытожил. Если условный задержанный заявляет, что он «из закрытого госоргана», в участке включаются автоматические инструменты проверки. Старший офицер участка делает служебный звонок — не «в орган», а в заранее оговоренную контактную точку (у полиции они есть).

Сам обмен информацией от публики скрыт, но внутри системы имеет императивное наклонение.

Варианты ответа: «личность не подтверждаем» — дело идёт дальше; «личность подтверждаем, из дела изъять» — всё меняется.

Если подтверждение получено, в полицию приезжает представитель этого органа, задержанных передают ему. Оформляется как «освобождены по процессуальным основаниям» и никаких объяснений в деле, почему.

— А прокуратура?

Колобок понимающе ухмыльнулся:

— Никак не успокоитесь? Прокурору передают материалы в виде «оснований для обвинения недостаточно». В более серьёзных случаях, если засекреченной является сама государственная тема — «дело не подлежит дальнейшему производству».

— А если прокурор окажется упрямым?

— Прокурор никогда не спорит, он является частью системы, — собеседник покачал головой. — Он понимает сигнал.

— А суд? Допустим, человек определённого уровня идёт до конца и не сдаётся.

— Дело до суда не доходит вообще.

— Ну а если? Мы же играем в вопрос-ответ.

— Если дошло: суд не санкционирует арест, личности обезличены, дальше — тишина. Миёси-сан поймите вы одну вещь! В Японии таких людей не оправдывают и не признают. Их просто убирают из процесса!

— А если…

— И да, потерпевшему скажут: «Пдозреваемые освобождены, расследование продолжается». Кто они — он не узнает.

— У меня в голове не укладывается ситуация. — Глава Эдогава-кай говорил медленно и тихо. — Я передал полиции двух задержанных с поличным, с пакетом доказательств — вон, даже видеозапись из Йокогамы получили в рекордные сроки. А через день полиция сообщает моему адвокату, что бандиты отпущены и личностей никогда не было.

Колобок доброжелательно смотрел через стол и ничего не говорил.

— Допустим, я сейчас за подписью всей Комиссии спрошу вас письменно…

— Не меня.

— … да, не вас. Ну пусть будет, начальника участка. «Как звали, имя, фамилия, номер в государственном реестре?». Что мне полиция на это ответит?

Надо чаще бывать на новой работе, подумал Мая невпопад. Чтобы хотя бы знать коллег: одно дело — моя личная подпись, другое — всего контролирующего органа.

— Вы получите ответ, что информация не подлежит разглашению. Если будете упорствовать, формула станет чуть длиннее, но смысл останется тот же. — Собеседник начал уставать от непонятливости якудзы. — Юридически вы, может, и потерпевший по факту инцидента. Но вы не не адресат информации, если она засекречена. Если совсем честно, вам скажут «это больше не ваш вопрос».

— У меня в этом случае возникает другой закономерный вопрос — о компетентности и добросовестности полиции.

— «Жалуйтесь», — толстяк равнодушно пожал плечами. — Это я не вам, то есть, не от своего имени. Это будет итог, к которому сведутся все наши ответы на ваши официальные запросы.

— А если жалоба будет в прокуратуру на полицию?

— Формально да, можете — прокурор надзирает за полицией. Фактически же, если дело чувствительное (госинтерес), прокуратура будет в одной лодке с нами.

— И что они нам ответят?

— «Проверка проведена, нарушений не выявлено».

— А если в суд?

— Судебная жалоба, административный иск, — колобок с обречённым видом кивнул. — Вы можете требовать признания нарушений процедуры. Но суд не будет лезть в госбезопасность; максимум — процедурные замечания, никто не сядет.

Мая видел, что ему не врут, от этого, думал он, простому человеку вообще должно быть жутко.

— О. Придумал, что реально получить. — Колобок, роясь в ящике стола, обнаружил плитку шоколада; стремительно разломил надвое, половину подвинул вперёд, вторую начал энергично жевать. — Гражданский иск о компенсации: требовать деньги за вред, их дают. Можете получить очень солидную сумму! — его энтузиазм наконец нашёл осязаемую точку приложения. — Лично я бы с такими деньгами завтра же уволился бы! Государство не скупится в таких случаях, даже на дом у моря хватит! Может хватить, — поправился.

— Деньги я могу дать сам, — хмыкнул борёкудан. — Мне не нужны подачки, мне нужна работающая система.

— Логика обывателя плюс вы явно под влиянием заграничных штампов, — парировал толстяк. — По заграничным фильмам все привыкли: если система врёт, её можно корректировать. Суды там, независимые следственные органы, да?

— Да.

— Кино с той стороны моря, — уверенно заявил колобок. — В Японии логика следующая: если система молчит — значит, так надо.

— Заведомая предвзятость. В ряде контекстов — уголовное преступление.

— Это считается стабильностью, а не коррупцией.

Возможно, к этому стоило подойти в нашей беседе раньше, хотя где-то и неудобно. Особенно после протекции министра Мацуи. С другой стороны, якудза я или нет, глава Эдогава-кай ухмыльнулся:

— А что мешает японскому полицейскому наплевать на общественное порицание? Допустим, будучи замотивированным надлежащим образом? — он нарисовал на столе значок йены.

Чуть подождал, подумал и дорисовал следом американский доллар, затем ещё пару валют.

— Как вы себе это видите? — толстяк зевнул.

— Допустим, в стенах участка есть кто-то принципиальный. Да, задержанные действительно те, за кого себя выдают — они реально представители государства. Но что добросовестному полицейскому следователю мешает сказать: «Вы нарушили закон, закон в Японии один для всех, будете отвечать по закону»?

— Вы действительно не понимаете? — взгляд с той стороны стола стал пронзительным. — Гипотетическому принципиальному полицейскому из вашего вопроса мешают не страх и не отсутствие мотивации, которую вы сейчас хотите простимулировать финансово. Ему мешают совсем другие вещи.

— Я не понимаю, какие. Продолжайте.

— Ему мешает устройство нашего государства. Наш полицейский не автономен, он — часть вертикали, где решения коллективные, а не персональные. Самостоятельно «пойти против» в указанном вами контексте значит нарушить служебный долг.

Глаза Мая широко расплахнулись:

— ???

— Такое впечатление, что разговариваю с иностранцем… Если применение закона вредит государственному интересу, его тупо не применяют, формально оставаясь в рамках процедуры. Что вы и наблюдаете.

— И тем не менее, — тон главы Эдогава-кай против воли стал сухим.

— Если бы, — колобок выписал замысловатый вензель пальцем по столу, — в этих стенах даже и нашёлся бы тот, кто принял бы от вас деньги за такое (неважно, о какой сумме речь); всё рассыпется на следующем этапе — прокуратура не поддержит наше обвинение.