Селена опустилась на колени, её пальцы уже работали: расстегивали сумку, достали бинты и стягивали раны, стремясь остановить кровь.

— Раны рваные, глубокие. Когти зацепили рёбра, возможно, лёгкое задето. Кровотечение сильное, — чётко проговаривала она, не прекращая заниматься Лирой ни на мгновение. — Даже если всё сделаем быстро и как надо, вряд ли она выживет.

— Делай, — отрывисто бросил я, роясь в аптечке. Наконец, пальцы нащупали зелье «Среднего Исцеления (Е)». Жидкости во флаконе показалось нелепо мало в сравнении с тем количеством крови, которое уже успело впитаться в бинты и каменную пыль. — Селена, как человеческая алхимия действует на искажённых?

Девушка на секунду замерла. Взгляд метнулся на флакон, потом на бледное лицо Лиры, и Селена сжала губы.

— Не знаю, — честно ответила она. Голос оставался спокойный, но в нём слышалась усталость, какая бывает у тех, кто привык говорить правду, даже когда она горькая. — Она же для людей. На искажённых я никогда не пробовала и не слышала, чтобы кто-то пробовал. Может, и подействует. А может, только хуже сделает.

Селена посмотрела на меня прямо.

— Но хуже уже не куда. А так… есть надежда.

Я кивнул и откупорил зелье — времени на раздумья и сомнения не осталось. Одной рукой я приподнял голову Лиры и осторожно влил зелье ей в рот. Губы девочки были холодными и бледными, почти неживыми.

Селена закончила с бинтами, достала флягу с водой, залила туда антисептик, перемешала и начала промывать и зашивать по одной ране. Я помогал как мог: держал свет, подавал инструменты, придерживал края раны.

Примерно через час Селена закончила.

— До сих пор дышит, — устало сказала она, ещё раз осмотрев своего пациента. — Или зелье действует, или искажённые крепче людей.

Селена говорила что-то ещё, но я не слушал. Я смотрел на Лиру, и в голове крутилась одна и та же мысль: я позволил Лире рисковать, не остановил и не попытался вразумить. Да, она ясно дала понять, что не считает себя ребёнком и не хочет возвращаться к прежней беззаботности. Но я ведь мог повлиять. Мог попробовать переубедить.

И сейчас, глядя на израненную девочку, я с опозданием понял: право на риск в этом мире слишком часто оказывается правом на смерть. И если Лира не выживет, никакие слова о «равных» и «бесстрашной Лире» не вернут мне её. Не вернёт её звонкий голос, упрямство и тепло искренности. Останется только осознание, что я, взрослый человек из другого мира, позволил ребёнку умереть.

Селена с силой сжала моё плечо и громко произнесла:

— Эллади, очнись.

Я сфокусировал взгляд на девушке и задался вопросом: а кто следующий? Селена? Лис? Я? И, главное, зачем?

— У нас закончилась вода. Вообще. Лиру пока трогать нельзя, но свежая вода нам нужна, — добавила Селена.

Слова были обыденными, проблема — понятной. Мой разум ухватился за возможность делать что-то знакомое, только чтобы не думать о причинах и последствиях моих решений.

Я отвёл взгляд от Лиры, вытер пальцы о тряпку, достал карту туннелей и подозвал Лиса. Вместе мы некоторое время изучали бумагу.

— Ну я разобрался, — наконец сказал охотник. — Тут под землёй есть родник, вот метка на карте.

Лис ещё некоторое время разглядывал карту.

— И ещё: нужно Терзателя разделать. Мяса в нём много, стоит закоптить. Раз Лиру трогать нельзя, мы тут застряли надолго, нужна еда, — охотник опять показал на точку на карте. — Это выход на поверхность. Там и разведём огонь.

Нельзя вернуться в прошлое и всё исправить. Но можно попробовать не допустить ошибок в будущем. Усилием воли я подавил эмоции и сосредоточился на задаче.

— Селена остаётся с Лирой, мы с Лисом берем фляги и идём за водой, потом займёмся всем остальным, — я подобрал меч и закинул его за спину, на магнитный захват.

Мы с Лисом выдвинулись к источнику воды. Путь оказался близким — не более километра. Родник оказался небольшим, но явно окультуренным местом. Из узкой щели в стене тонкой струйкой текла холодная, чистая вода, собираясь в неглубокий резервуар. На стенах местами очищена плесень. Искажённые, которые проходили испытания, явно ухаживали за этим местом.

Вернувшись с водой в наш временный лагерь, решили проверить выход на поверхность. Ближайший и наиболее часто используемый выход находился недалеко, но в противоположную от родника сторону.

Лаз наверх оказался коротким и крутым. Мы выбрались на поверхность с противоположной стороны от входной арки храма. Стены алтарного зала, хоть и немного растрескались, но стояли крепко. А в том месте, где находился Воитель виднелась большая гора камней. Похоже, самого стража завалило ещё сильнее и он не смог выбраться.

Нам нужен был огонь, чтобы закоптить мясо. Разводить костёр рядом с храмом было глупостью: вполне возможно, что наши выводы ошибочны, и Воитель таки освободился и с радостью прибежит на огонёк.

Мы разведали окрестности и нашли полуразрушенную башенку в стороне от основного здания. До неё было не больше полутора сотен метров, но заросли колючего кустарника почти полностью скрывали проход, а уцелевшие стены закрывали костёр с трёх сторон. Башенка выглядела так, будто когда-то охраняла вход в священное место, а теперь сама пряталась от мира, заросшая колючками и пылью.

— Здесь и будем коптить, — решил охотник, осмотрев трещины в кладке. — Дым уйдёт вверх и рассеется. Если кто-то придет в долину и даже дойдёт до храма, нас не обнаружит

Я кивнул. Место было не идеальное, но лучше мы всё равно не нашли бы. Главное — достаточно далеко от алтарного зала и достаточно близко к лазу, чтобы таскать мясо не через половину долины.

Мы с Лисом разделали тушу. Шкура оказалась толстой и жёсткой, но наши кинжалы из рога Пятирога хорошо её резали. Работали молча, вытаскивая все куски на поверхность: оставлять органику в туннелях, где она сгниёт и заполнит всё такой вонью, что станет трудно дышать, было глупостью. После, уже снаружи, занялись мясом.

Башенка быстро превратилась в нашу коптильню. Лис развёл маленький, почти бездымный огонь, подвесил полосы мяса на очищенные прутья и велел мне следить, чтобы пламя не разгоралось слишком сильно. Я надеялся, что муторная, однообразная работа станет спасительной и не оставит места для мыслей о Лире.

Я ошибся. Дым цеплялся за одежду, въедался в волосы, саднил глаза. Я радовался даже этому: пока щиплет глаза, можно списать на дым всё, что не успел спрятать от самого себя.

* * *

Прошло три дня. Почти всё это время мы с Лисом вялили мясо, а Селена ухаживала за Лирой. Девочке вроде становилось лучше, но она так и не пришла в себя. Каждый раз, когда я подходил к ней, у меня сжималось сердце. Я даже думал помолиться за её жизнь, только не знал кому именно: Владыке или Первоотцу.

В итоге не молился никому. Сидел рядом, слушал слабое дыхание и ловил себя на том, что считаю вдохи. До десяти. До двадцати. До ста. Потом сбивался и начинал заново.

Моё занятие прервал Лис.

— С мясом закончили. Еды хватит на месяц. Да, и вот, с Терзателя достал, — охотник бросил мне ядро монстра.

Стоило мне его поймать, как Система сразу же выдала справочную информацию.

Обнаружено ядро. Содержит 1200 ОР.

Добыча была хорошая, богатая, но рядом с неподвижным телом Лиры никакой радости я от неё не ощутил. Положил ядро в сумку, там же лежало ядро того церковника, которого мы нашли при входе в долину. Мои пальцы случайно зацепили его ядро.

Обнаружено ядро. Содержит 400 ОР и неизвестную модификацию «Улучшенное Зрение (Е)».

Судя по модификациям, погибший — десятник. Я закрыл сумку и достал карты туннелей. Чтобы совсем не раскиснуть, требовалось себя снова чем-то занять.

— Ну что, Лис, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал бодрее. — Давай наметим маршрут для исследования катакомб?

— А логово Терзателя? Может там что-то полезное будет.

Ответить я не успел. Из-под груды бинтов донёсся тихий, хриплый звук. Такой слабый, что сперва я решил: показалось. Но Селена уже подняла голову, а Лис застыл на полуслове. Я сразу же подошел к девочке. Лира пошевелилась и разлепила веки. Бирюзовые глаза растеряли свою яркость и покрылись красными прожилками. Но вместо страха или боли в них был только вопрос, который она вытолкнула из себя с таким усилием, будто каждое слово царапало горло:

— Мы… справились?.. Убили его?.. — прошептала она еле слышно.

Я опустился на колени рядом так резко, что колено хрустнуло о камень. Рука сама потянулась ко лбу девочки: горячему, влажному.

— Убили, — мой голос прозвучал хрипло, будто я трое суток не пил. — Ты большая молодец. Спасла всех нас.

Лира открыла рот, чтобы ответить, но дыхания не хватило. Несколько секунд она переводила дух, потом тихо прошептала:

— Хорошо.

Глаза закрылись на секунду — видно, даже такое простое действие отнимало силы. Потом снова открылись, и в них появилось что-то вроде удовлетворения.

— Я… не подвела, — прошептала Лира. — Я… мне нужно немного отдохнуть…

Глаза девочки снова закрылись.

— Конечно, бесстрашная Лира, — беззвучно прошептал я и перевёл взгляд на Селену.

— Раз пришла в себя и может говорить, должна выжить, — сказала Селена, но тут же подняла ладонь, не давая мне слишком рано облегчённо выдохнуть. — Но ещё несколько дней вставать ей нельзя. Крови она потеряла много, держится на зелье и упрямстве. Но дыхание ровное. Лёгкое, похоже, не пробито. Если бы когти задели его всерьёз, она бы до утра не дожила.

Я только сейчас понял, что всё это время почти не дышал.

— То есть зелье исцеления всё-таки сработало? — спросил я.

Селена устало потерла переносицу.

— Судя по тому, как быстро заживают раны — сработало. Не хуже чем на человеке с Искрой.

Я ещё немного посидел рядом с Лирой, слушая её слабое, но ровное дыхание, а потом махнул Лису.

— Пошли логово глянем. Может, что и найдём.

* * *

Прошло ещё четыре дня. В логове ничего полезного мы не обнаружили. Ядра сожрал сам Терзатель, а всё снаряжение было либо разорвано когтями монстра, либо поплавлено фаерболами Воителя.

Остальное время мы с Лисом обследовали катакомбы, возвращаясь к Селене и Лире только за едой, водой и коротким сном. Сначала я ещё надеялся, что мы что-то упускаем. Что Чаша спрятана не в очередном зале, а в тайнике. За завалом. Под плитой. За ложной стеной. В месте, куда искажённые за сто пятьдесят лет почему-то не добрались.

Мы проверяли всё. И это оказалось бесполезно.

Лис простукивал стены рукоятью кинжала, искал пустоты по звуку, щупал кладку, где камни отличались цветом. Я сверял каждый поворот с картой, отмечал тупики, трещины, старые обвалы и ниши, в которых когда-то могли стоять реликвии.

Иногда мне казалось, что катакомбы нарочно повторяются: одинаковые повороты, одинаковые трещины, одинаковая пыль на пальцах. Будто это место устало от чужих поисков и теперь просто дурачило нас, как до этого водило их по кругу всех остальных.

Никаких следов Чаши или чего-то ещё. Только следы древней битвы попадались на глаза. Глубокие борозды на стенах, трещины в полу, обломки снаряжения, давно потерявшие форму и смысл. Ничего полезного. Всё, что могло пригодиться, забрали либо победители той давней схватки, либо уже потом искажённые, проходившие испытания.

К концу четвёртого дня мы устали, обозлились и покрылись каменной пылью. Единственное, что радовало, — Лира пошла на поправку. Она всё ещё была бледной, но уже могла держаться прямо без помощи Селены. Голос девочки окреп, в глаза вернулась яркость. Селена сняла швы и, благодаря зелью исцеления, даже шрамов не осталось.

Я с горечью признал про себя, что пропавшую Чашу мы так и не нашли. И где её теперь искать — совершенно непонятно. Возможно, она была уничтожена в той войне. Возможно, её забрали победители. А возможно, она всё это время лежала где-то рядом, за стеной, к которой мы так и не нашли подхода. Последняя мысль раздражала сильнее всего.

— Мы ничего не нашли. Ни новых проходов, ни каких-то предметов, принадлежавших последователям Первоотца, — сказал я, опускаясь на корточки перед девочкой.

Лира посмотрела на меня спокойно. Ни разочарования, ни обиды. Только взрослая усталость, которая не вязалась с её возрастом.

— Так бывает, — ответила она. — Не всегда удача на нашей стороне.

— А как же твоё испытание?

Искажённая лишь грустно улыбнулась.

— Отдайте мне клыки Терзателя, — тихо ответила Лира. — Этого будет достаточно.

Клыки и когти монстра мы сохранили при разделке, так что просьба была простая. Я перевёл взгляд на Лиса, и охотник, найдя клыки в рюкзаке, передал их девочке.

— Спасибо, — сказала она.

Повисшую тишину нарушила Селена.

— Давайте поднимемся на поверхность, — произнесла она через минуту с плохо скрываемой усталостью в голосе. — Вы-то к солнцу постоянно выходите — то с тушей возились, то мясо жарите. А я в этом подземелье с Лирой уже неделю сижу.

Я согласился, и мы быстро собрались. Лира встала сама, но я всё равно подставил ей плечо. Шаги давались искажённой тяжело, но она не жаловалась.

Выбрались на поверхность, и в лицо ударил свежий ветер, закатное солнце всё ещё давало достаточно света.

— Пойдём в башенку, где мясо коптили, — указал направление Лис.

Я помог Лире дойти и сесть у уцелевшей стены, подстелив под неё плащ. Лис собрал сухой хворост. Костёр разгорелся быстро — пламя затрещало, запах дыма и жара заполнил пространство, отгоняя сырость и тяжесть подземелья.

Мы нанизали куски мяса Терзателя на длинные ветки и жарили его над костром. Лис время от времени переворачивал куски, проверяя готовность. Селена отрезала маленькие кусочки и давала Лире, чтобы не обжечься.

Выглядело мирно. Четверо у костра, еда, вечерний ветер, шорох кустов за стеной. Если не знать, чьё мясо шипит над огнём и чем оплачена эта тишина, можно было бы даже принять всё за привал после обычной дороги.

Я сидел рядом с девочкой, глядя в огонь. Клыки Терзателя лежали у неё на коленях, прикрытые краем плаща. Она не прятала их, но и не выставляла напоказ. Держала рядом — как доказательство, что прошла испытание.

— Ты большая молодец, — сказал я тихо, чтобы слышала только она. — Не только тогда, в бою. Но и сейчас. Но больше не делай так, хорошо?

Лира ответила не сразу. Откусила кусок мяса, прожевала медленно, будто смакуя каждую секунду нормальной жизни.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым, — сказала Лира наконец. — Я сама выбрала. И я не жалею.

Я не знал, что ответить. Потому что жалею-то я всё равно. И буду жалеть. Но спорить не стал. Устало кивнул и протянул ей ещё кусок мяса.

Огонь лизал ветки, и тени на стенах башенки шевелились, будто живые. В глазах Лиры отражалось не пламя, а усталость, которая приходит к тем, кто слишком рано понял, как устроен мир.

— Ты ведь думал, что я умру? — спросила она вдруг, не поднимая головы.

— Да, — ответил честно. — Думал.

Она кивнула, будто это было единственно возможным ответом.

— Многие так думают про тех, кто проходит испытание. Мой отец едва выжил, когда в свои двенадцать был здесь. А у кого-то… не возвращаются. Братья. Сёстры. Друзья.

Лира говорила тихо, но мы, трое взрослых, внимательно её слушали. Даже Лис перестал вертеть мясо над огнём. Пламя на мгновение осталось без присмотра и поднялось выше, осветив лица — взрослые, усталые, задумчивые.

— Отец мне запретил сюда идти. Но это тоже часть испытания. Ты должен доказать, что готов идти вперёд. Что можешь пройти сквозь трудности. Либо… однажды перестанешь быть. И все вокруг делают вид, что так и надо.

Лира отложила ветку с мясом и посмотрела на меня. В ярко-бирюзовых глазах не было ни бравады, ни детской обиды. Только спокойное, взрослое понимание происходящего.

— Если никто не будет рисковать, то никто не станет сильнее. А если никто не станет сильнее… нас сожрут. Монстры. Люди. Или кое-что похуже: ваша Церковь или Владыка. У искажённых многие не доживают до старости. И я хочу успеть стать полезной раньше, чем меня сожрут. Чтобы, если меня не станет, я хоть что-то дала моему народу.

Я слушал, и внутри всё сжималось. На Земле детей старались защитить. Закрывали от опасностей, давали время на игры, на ошибки, на то, чтобы побыть ребёнком. Здесь же ребёнок обязан стать полезным прежде, чем его съедят. Прежде, чем по-настоящему повзрослеет. И Лира говорила об этом так, будто другого варианта не существовало. Это была цена, которую платят дети, чтобы кто-то вообще остался в живых. Но спокойствие, с которым Лира принимала эту жестокость, заставило меня содрогнуться.

— Ты считаешь такое положение вещей правильным? — тихо спросил я.

Лира слабо улыбнулась. Улыбка вышла грустной и взрослой.

— Неправильно умереть в десять от когтей монстра или голода. А выжить — правильно. Я не хочу, чтобы ты жалел меня. Жалей лучше тех, кто боится рисковать и всё равно погибает. Или тех, кто прячется за чужими спинами, потому что когда за ними придёт монстр или человек, они себя защитить не смогут. А я смогу.

Я не нашёл, что ответить. Потому что в словах Лиры звучала жестокая правда этого мира. А моя правда — из другого места, где можно позволить себе роскошь быть ребёнком.

Я вдруг ясно понял, что не могу принести сюда свои мерки и раздать их всем, как бинты из аптечки. И если я хотел что-то изменить в этом мире, сначала мне предстояло признать: Лира не нуждается в моей жалости. Она нуждается в будущем, где ей больше не придётся доказывать право на жизнь таким способом.

Мы снова замолчали. Лира потянулась к огню, согрела ладони, потом вдруг повернула голову к тёмному проёму в стене, из которого тянуло сыростью и вековой пылью.

— В этом здании, в другой комнате, есть красивая мозаика на стене, — сказала она неожиданно бодрым голосом, словно и не было разговора о риске и смерти. — На ней изображён весь храм. Есть традиция: после прохождения испытания обязательно на эту мозаику посмотреть. Можем сходить?