Утро я начал по привычке, с небольшой пробежки и силовой тренировки. После быстрый душ и кофе на террасе с ежедневником. Эстелла уже хлопотала на кухне. Из приоткрытого окна мастерской долетало щелканье клавиш и ровный гул вентиляторов. Вилла была погружена в работу.

Ребята сработались быстрее, чем я предполагал. Столичное трио из СофтХ влилось без скрипа, Матео носился между ними счастливый, что наконец-то нашёл, с кем говорить на одном языке. Рафаель теперь перебрался на завод, но все еще заглядывал в гости, доложить о новых успехах или помочь с оборудованием. На Земле за такую связку я бы выложил годовой бюджет небольшой страны. Тут она досталась мне за оклады, от которых в столице бы поморщились.

Мария появилась на террасе с папкой под мышкой и кружкой в руке. Уселась напротив, заправила за ухо выбившуюся прядь и без предисловий принялась отчитываться. Завод отработал ночную смену чисто, договоры на серверы ушли поставщику, оплату Рафаэлю на новые стойки она провела с утра. Я слушал и кивал, придраться было не к чему.

— Раз с текучкой разобрались, перейдем к основным задачам, — я отставил чашку. — Нужно оформить патенты. На накопитель Рафаэля и оправу под кристалл. И отдельно подумай, как закрепить за нами ленту, что написал Паскаль, подбор записей под человека, и алгоритм рекомендаций.

Мария отложила кружку и накрутила локон на палец, что у неё всегда означало работу мысли.

— Накопитель оформлю, — протянула она. — А вот с лентой не получится. Патент это публикация. Подаем заявку, и через полгода любой прочтет, как у вас всё устроено, и соберёт похожее у себя на коленке.

Соображала она быстро.

— Потому и делим, — согласился я. — Железо патентуем, его всё равно разберут на болты, как только узнают, так пусть бумага будет на нас. Тогда ленту прячем, никаких заявок, только соглашение о неразглашении. Напомни ребятам ещё раз, чем грозит длинный язык.

— Поняла. К вечеру набросаю черновики, утром глянете. — Она кивнула и осталась сидеть, явно не закончив. Папку из-под локтя так и не выложила.

— Договаривай, — я смотрел ей в глаза. — По лицу вижу, что это не все новости.

Мария поджала губы, вытащила из папки сложенную газету и подвинула ко мне.

— С утренней почтой пришло. Вам не понравится.

Я развернул лист. «Мундо», бульварный конкурент «Периодики», расстарался на целую полосу. С зернистого снимка глядел прежний Виктор, мокрый до нитки, в обнимку с каменным херувимом городского фонтана. Заголовок сулил читателю откровения о золотой молодёжи.

Текст я пробежал по диагонали. Ночные купания, горсть монет, швырнутая в прохожих из окна гостиницы, голая официантка с подносом. Всё чистая правда, тело успело наследить от души, а лет ему тогда было семнадцать. Любой в здравом уме посмеется да забудет к обеду. Безобидно.

К обеду, впрочем, Мария принесла вторую газету, за ней третью. Листки множились, и веселья в них убавлялось.

Деловой еженедельник зашёл с другого боку. Под скорбным заголовком тянулась история Габино Альвареса, верного директора, что двадцать лет тащил завод на своих плечах, покуда не явился зарвавшийся наследник и не вышвырнул старика на улицу забавы ради. Не стерпев унижения, бедняга свёл счёты с жизнью.

Я невольно усмехнулся. Габино двадцать лет тащил не завод, а деньги из него, через подставную контору дядюшки Эмануэля. И кончил он не от стыда, а оттого, что превратился в лишнего свидетеля. Петлю мужику накинули вовсе не мои слова при расчёте. Вот только кто теперь это докажет, и кому нужна скучная правда, когда под рукой такая красивая статейка.

К вечеру всплыли пьяные драки. Какой-то журналист с упоением расписывал, как наследник дэ Фуэго лез за бутылкой по клубам, а растаскивать его из драк приходилось невесте. Боевой маг, краса и гордость армии, оттаскивала жениха за шиворот от чужих кулаков. По этой версии я выходил даже не мерзавцем, а трусом, что прячется за женской спиной.

А следом пришло то, от чего стало уже не до смеха.

Последнюю газету Мария положила передо мной молча, и по её лицу я понял, что эту она прочла раньше меня.

Год назад прежний Виктор сел пьяным за руль и вылетел на тротуар. Под колёса попала женщина, некая Верона Руис, продавщица из цветочной лавки, тридцати лет. Из-под обломков её достали живой, но из больницы она вышла уже в кресле. Ноги отказали навсегда.

Тогда дело замяли. Отступные, подписки о неразглашении, нужные люди в нужных кабинетах, протокол, в котором виноватым вышел мокрый асфальт. Имя дэ Фуэго в бумаги не попало. А теперь чьи-то заботливые руки вытащили историю обратно на свет, с фамилией, со снимком кресла, с прямой речью покалеченной женщины.

Остальное было пеной, мелкой грязью, что липнет и смывается. А это держало намертво. Тут была настоящая боль и живой человек, которому я, точнее не я, а доставшееся мне тело, поломал жизнь. Крыть нечем, оправдываться тоже.

Я разложил газеты веером и откинулся на спинку.

Картина выходила мерзкая, но любопытная. Не одна статья, а сразу полдюжины. И не всё кучей, а по капле, от безобидного к тяжелому, от утреннего фонтана к вечернему креслу. Стихийная грязь так не всплывает. Она вылезает разом и тонет за неделю. Эту же кто-то выпускал порциями, по расписанию, чтобы каждый раз подкидывать жару и не давать публике остыть.

Дело знакомое, в прошлой жизни я и сам заказывал кампании покрасивее этой, топил конкурентов и расчищал дорогу нужным людям. Все-таки почерк ремесла виден сразу. Кто-то собрал на меня досье, выстроил очерёдность вбросов и выкупил полосы в шести изданиях разом. На пьяного бездельника из захолустья столько сил и денег не кладут, расход не окупится.

Я перебирал в уме, кому перешёл дорогу, и упирался каждый раз не в себя.

Бить меня незачем. Я никто, сосланный на побережье младший сын, без титула, без места в деле, без веса. Зато за спиной у меня стоит человек, у которого вес имеется.

Целили не в меня. Через меня целили в отца.

От этой мысли сделалось почти спокойно. Чужая игра, крупная и расчётливая, и роль мне в ней отвели расходную. Кто стоит за стрелком, я пока не знал, но Уго дэ Перес с разбитым носом всплывал первым. Парень родовитый, злопамятный и недалекий, как раз такого удобно дергать за ниточки, оставаясь при этом в стороне.

— Мария, — я сгрёб газеты в стопку и придавил ладонью. — Найди мне всё на Верону Руис. Где живёт, на что живёт, кто платит за лекарей и кресло.

* * *

Матео подкараулил меня на пороге мастерской, едва я зашел в дом. Глаза у парня сияли, он молча ухватил меня за рукав, подвел к столу и развернул к себе монитор.

На счётчике горело тридцать две тысячи с хвостиком.

За неполную неделю вчетверо. Я смотрел на ползущие вверх цифры и ловил под рёбрами знакомый зуд, ради которого в прошлой жизни просиживал ночи напролет. В столице на меня всё ещё лили помои со страниц бульварных газет, а здесь, в провинции, под руками росло будущее. Контраст забавлял.

День клонился к закату, в распахнутое окно тянуло остывающим морем и жасмином из сада, а под столами тихо пощёлкивали серверные стойки. За перегородкой Рубен вполголоса ругался с проводкой, рядом стучали по клавишам в четыре руки.

— Остановитесь на минуту, — я хлопнул в ладоши.

Рубен вынырнул из-под стойки с отвёрткой в зубах, Тео стащил наушники, Паскаль оторвался от клавиатуры, а Белла подняла голову от планшета. Матео и без того топтался рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Тридцать две тысячи, — я кивнул на экран. — На прошлой неделе было восемь. Это сделали вы, а не я. Рассыпаться в благодарностях не умею, так что просто знайте, сработали на совесть. Ну и в качестве награды будут премии.

Рубен что-то одобрительно пробубнил. Паскаль расплылся в улыбке, для него, битого по столичным конторам, доброе слово да ещё с прибавкой к окладу было в новинку. Белла улыбнулась и кивнула.

— А раз так, ужин нынче за мой счёт, — добавил я. — Скажу Эстелле, пусть подаст что-то необычное.

* * *

Письмо с «Семвика» пришло на электронную почту на третий день после подключения рекламы.

Составлено было сухо Площадка благодарила за сотрудничество и извещала, что с окончанием бюджета снимает рекламу ресурса «Вида», поскольку усматривает в ней конфликт интересов.

Я перечитал дважды и закрыл письмо.

Злиться было не на что. Окажись я на месте дэ Пересов, перекрыл бы этот кран куда раньше, едва поняв, что из собственного кармана подкармливаю прямого соперника. Право своё они имеют полное, не подкопаешься. Дивился я другому, до чего же медленно они работали. Целых три дня чужой баннер уводил их публику на сторону, а они и ухом не повели. Чтож, огромная машина всегда медленно поворачивает.

Впрочем, горевать не о чем. Своё я уже получил, и получил с лихвой.

Потому что главное веселье творилось в стороне от баннеров.

Ролик с Карлой выстрелил.

Я ждал, что он наберёт пару тысяч просмотров и тихо осядет, окупив затею с Габриэлем. Куда там, уже к утру следующего дня цифры под ним сорвались в космос, а к вечеру я махнул рукой и бросил считать.

Забавнее всего было, где его разносили. Прямо по «Семвику». Люди кидали друг другу ссылку у конкурента под носом, с одной и той же припиской, гляньте, что творится на «Виде».

Я-то поначалу целил в малое, сбыть Габриэлю продажи его железа. А зацепил куда жирнее.

Публике впервые подсунули похабно смешную диковинку прямо в окне браузера, и она набросилась на неё, как ребятня на проезжающий фургончик с мороженым.

Клип крутили по десятку раз кряду. Смеялись, пихали локтями соседа, волокли к экрану родню. Внизу уже вовсю спорили, острили и в один голос требовали добавки. Народ, сам того не ведая истосковавшийся по чему-то провокационному, наконец-то её получил и оторваться уже не мог.

На Земле я застал, как пустяковая забава с домашними роликами выросла в махину, под которой разом затрещали и телевидение, и газеты. Тут поляна стояла нетронутой, и набрёл я на неё по чистой случайности, сунувшись снимать копеечную рекламу.

Грех было не воспользоваться.

* * *

Фавора.

На столе перед Тайроном дэ Фуэго грудой лежали чужие газеты, и в каждой упоминался младший сын.

В кабинете держался запах старой бумаги и табака, а за тройным стеклом беззвучно жила Фавора. Тайрон сидел неподвижно, сцепив пальцы.

Ярость кипела глубоко, и наружу не показывалась.

Еще утром он поднял старые связи. В газетном ремесле Тайрон знал всех, кого следовало знать, должников у него хватало, и к полудню нужный человек перезвонил.

— Я выяснил, что вы просили, — голос был тихий и осторожный. — Полосы щедро оплачены, через подставных, но след тянется к дому дэ Перес. К молодому Уго. Задергался он после того, как у вас в семье объявили о разрыве.

— Благодарю, — обронил Тайрон и опустил трубку.

Сомнений не осталось. Мальчишка, которому Виктор разбил нос, а после сам Тайрон вернул дочь домой вместе с расторгнутой помолвкой, не снёс двойного позора и ударил так, как только и умел, исподтишка, через кошелёк и связи папаши.

Вот только за грубой выходкой проступал расчёт потоньше, чем по плечу избалованному наследнику. Кто-то расставил удары по порядку, начал с пустяков и приберёг тяжёлое к развязке. Тайрон отложил догадку до поры, спешить с выводами он не привык.

Дальше всё покатилось само собой. Газетчики, годами точившие зуб на «Периодику», ухватились за подарок обеими руками. «Эвенто» первым раздуло шумиху и радости не скрывало, для них чужая беда оборачивалась лишним тиражом, а заодно и поклоном в сторону дэ Пересов, с кем ссориться нынче не желал никто. Конкуренты подыгрывали Уго охотно и почти задаром, всякий норовил лягнуть Тайрона побольнее, покуда тот оступился.

К обеду посыпались звонки иного характера. Вкладчики, партнёры, люди, что годами держали в «Периодике» и деньги, и доброе имя, заводили разговор издалека, вежливо, но за обходительностью сквозило одно и то же. Крепко ли стоит дом дэ Фуэго, и не пора ли пересмотреть прежние договорённости.

Этого Тайрон и боялся. Газета живёт на доверии, а доверие пугливо. Стоит публике зашептаться, что у самого взыскательного издателя страны сын опозорил фамилию и оставил калекой ни в чём не повинную женщину, и вчерашние союзники бочком тянутся к выходу.

К чести Тайрона, врасплох его не застали. Он давно прикинул, что разрыв с дэ Пересами выйдет недешево, и встретил первые удары собранным. Отвечал ровно, сыпал цифрами, гасил тревогу, и тянул время там, где не был уверен до конца.

Паниковать он не собирался. Спешить тоже было некуда. Тайрон решил выждать и поглядеть, как далеко зайдут охотники. Кто бьёт сгоряча, тот рано или поздно подставляет бок, а ждать он умел лучше многих.

Юридический отдел он поднял тем же утром. Велел разобрать каждую статью по косточкам и пометить, где газетчики переступили черту, где клевета, где залезли в чужую частную жизнь, где оплаченный заказ выдали за беспристрастную заметку. Бумаги множились, ложились в папку, и папке этой со временем предстояло превратиться в увесистую дубину.

Отдельно он пустил людей по следу самих дэ Пересов. Травля сына и семьи даром им не пройдёт. Если выйдет доказать, что наследник из одной лишь мести оплатил кампанию против корпоративного дома, это уже не светская грызня, а основание, с которым не стыдно идти и в суд, и к людям повыше. Удар Уго Тайрон намеревался вернуть с лихвой.

Оставалось последнее, самое скользкое.

Корень всей шумихи уходил на год назад, в ночь, когда пьяный Виктор покалечил женщину на тротуаре. Тогда дело удалось уладить. Заметал следы не сам Тайрон, а Эмануэль. Брат всегда улаживал подобное тихо и чисто, на то у него и сноровка. Кому, как не ему, теперь знать, насколько надёжно зарыты концы и откуда вдруг потянуло гнилью.

Тайрон вдавил клавишу селектора.

— Свяжитесь с моим братом, — велел он. — Передайте, что я жду его. Сегодня.

— Будет исполнено, сеньор, — отозвался ровный женский голос.

Он отпустил клавишу и выдвинул нижний ящик стола. Под папкой с действующими договорами лежала другая, потолще и без надписи. Тайрон достал её, взвесил на ладони и раскрыл.

Отчёты по «Косталь Инверсьонес». Столбики, что упрямо не сходились с заводскими, подрядчики, которых никто в глаза не видел, поставки, которых не было. С тех пор как заводик на Корсе ни с того ни с сего начал приносить прибыль, прежние убытки заиграли совсем иными красками.

Брат представлял его слепым и крепко в том ошибся.

Он закрыл папку, но убирать не стал, оставил перед собой, поверх вороха чужих газет.

Эмануэль улаживал аварию год назад. Эмануэль доил завод не один год.

Кажется, пришло время поговорить.

* * *

К ночи дом затих, и я засел в кабинете с газетами. Их набралось столько, что хватило бы растапливать камин неделю кряду.

Читать всё это было занятием для любителя себя помучить, но я читал. Хотел знать в лицо то, чем меня бьют.

За пару дней история обросла мясом и расползлась повсюду. Поминали меня уже не одни бульварные писаки, подтянулись и солидные издания, до того брезговавшие сплетнями. Где-то судили строго, где-то снисходительно, кто-то лепил карикатуру, кто-то прятал яд за обтекаемым слогом, но к одному сходились все. Младший дэ Фуэго мразь, каких поискать.

К мелочи я притерпелся. Тело набедокурило, спорить глупо, да и стара как мир песня про загулявшего маменькиного сынка, не нова даже в этом сонном краю.

Но одно не отпускало.

С полосы смотрела женщина в кресле-каталке. Верона Руис, продавщица цветов, которой пьяный наследник год назад переехал ноги и укатил в ночь, даже не притормозив.

Она рассказывала, как жила до и как существует после, как по утрам её перекладывают в кресло чужие руки. Ни разу не помянула мою фамилию в сердцах, а читатель сам дорисовывал негодяя. Чисто сделано.

В прошлой жизни я вытаскивал репутации и погрязнее. Топил соперников, отмывал проштрафившихся министров, гасил скандалы, от которых несло на весь город. Ремесло знакомое до зевоты. Но там, где есть живая жертва, да ещё в кресле, да ещё такая, что не брызжет слюной, а тихо доживает свой век, любой ответный выпад по газетам лишь подбросит им дров. Тронь её хоть словом, и сам обратишься в чудовище из её рассказа.

Откупиться, сунуть денег и тем заткнуть рот? Так это и есть признание вины. Покаяться через ту же прессу, голосом исправившегося наследника? Фальшь, в которую не поверит и младенец.

Я отложил газету и потёр переносицу.

Чудно всё складывалось. Виноват не я, ноги той женщине поломал прежний хозяин этого тела, пока я ещё сидел в своём кабинете. А расхлёбывать мне. И, что занятнее всего, бросить как есть рука не поднималась. Даже не из страха за репутацию, а как-то иначе. Сидит в кресле живой человек по вине того, чьё имя я ношу, и деться от этого некуда.

Газетную войну так не выиграть. Помочь могло одно, разобраться с самой женщиной, лицом к лицу, и по-человечески. Минуя и юристов, и газетные полосы.

С тем я и уснул, благо думать на свежую голову всегда выходит толковее.

Утром меня отыскала Мария. В руках она держала тонкую папку, а на лице плохо пряталось торжество.

— Накопала, — она опустилась напротив и раскрыла папку. — Верона Руис, тридцать один год. После аварии перебралась из центра на дальнюю окраину Фаворы, снимает комнату вместе с младшей сестрой. Сестра при ней и сиделка, и кормилица, тащит обеих на жалованье швеи.

— А деньги? — подал голос я. — Семья ведь откупилась.

— Откупилась, и щедро, разом и сразу, — Мария качнула головой. — Только всё растаяло. Операции, лечение, кресло, потом долги по новой. Сейчас перебивается с хлеба на воду.

Картина выходила паршивее некуда. Тело наследило, родня замяла, сунув денег, а дальше женщину бросили тащить в одиночку. Дёшево и сердито, в духе этой семейки.

— И вот ещё что любопытно, — Мария понизила голос и подалась ближе. — Несколько дней назад к ней захаживал один человек. Назвался журналистом, выспрашивал про аварию. Соседка его приметила, говорит, улыбчивый такой, одет вроде заезжего туриста, а зубы белые-белые, прямо фарфоровые.

— Адрес есть?

Мария кивнула и пододвинула ко мне сложенный листок.

* * *

Фавора, дом дэ Фуэго

Газеты Бланка нашла в малой гостиной, где их оставил кто-то из прислуги. Дом гудел третие сутки, и не понять, что стряслось, было сложно.

В доме пахло срезанными цветами, которые меняли в вазах каждое утро, заведенный порядок не сбивала даже семейная гроза.

Про Виктора писали гадко и помногу. Бланка проглядывала полосу за полосой, и каждая жалила больнее предыдущей.

В одной заметке речь зашла о Катрин. О том, как невеста младшего дэ Фуэго прибрала жениха к рукам. Как опоила вином мальчишку, едва тому минуло семнадцать, и наутро он очнулся почти женатым на холодной красавице с севера, что спала и видела себя в корпоративной семье.

Пальцы у Бланки похолодели. Эту историю в доме знали единицы и пересказывали разве что шепотом, за плотно прикрытой дверью. А она сама, дура, однажды выложила её Уго. Лежали поздним вечером, он был ласков, как умел быть ласков в свои редкие добрые дни, выспрашивал про родню, и она, разомлев от короткого затишья, выболтала всё. И про Катрин, и про то, как та окрутила брата.

Газета повторяла её давнюю болтовню почти слово в слово. Принести это газетчикам, кроме Уго, было некому.

И тут до неё дошло.

Не конкуренты, не дурная слава Виктора. Уго. Разбитый нос, отозванная свадьба, позор перед всей родней, он копил обиду и теперь сводил счёты, бил по брату всем, что успел повытягивать из неё за месяцы помолвки. И решил через него посильнее навредить семье.

От догадки замутило. Виктор заступился за неё, единственный во всём доме, расквасил наглецу лицо и пригрозил переломать руки, а в благодарность тонул теперь в грязи на виду у целой страны.

Сидеть сложа руки Бланка не могла. Она метнулась к телефону в коридоре, сорвала трубку и набрала дом брата в Корсе.

— Слушаю.

Голос брата прозвучал ровно и буднично, будто никакой травли и в помине не было.

— Вик, это я, Бланка, — заторопилась она. — Ты видел газеты?

— Видел, — без тени тревоги отозвался он. — Сложно не заметить, когда тебя полощут на каждом углу.

— Это Уго, — выпалила она. — Я поняла. Там, про Катрин, ту историю знала одна я. И я ему рассказала. Давно, сдуру. Он всё подстроил, из-за того, что ты за меня вступился, из-за расторгнутой свадьбы.

Слова посыпались из неё сплошным комом. Про то, каким жестоким умел быть Уго, про синяки, что она прятала под длинными рукавами, про вечный, въевшийся под кожу страх. Про то, что Виктор угодил под раздачу ни за что и расплачивается за её малодушие и её болтовню.

— Прости меня, — голос дрогнул и сел. — Это я во всём виновата. Ты меня защитил, а я тебя подставила.

— Выдохни, — мягко осадил её Виктор. — И перестань себя винить. Ты тут ни при чём. Виноват тот, кто бьёт женщину, а после прячется за чужие спины. Не ты.

Бланка стиснула трубку обеими руками.

— Он не остановится, — зашептала она. — Он злопамятный и упёртый, у него связи, деньги, целый род за спиной. Он разрушит твою жизнь, Вик.

— Для этого ему придётся постараться, — в его голосе прорезалась усмешка. — Выбирались и не из таких передряг. Не тревожься, сестрёнка, я разберусь.

Спокойствие его было таким непробиваемым, что Бланке и самой стало чуть легче дышать.

— И вот ещё что, — добавил Виктор так буднично, словно речь шла о сущем пустяке. — У тебя ведь есть номер мэтра Антуана? Лекаря. Продиктуй-ка.

Она продиктовала цифры, и Виктор повторил их следом, запоминая.

— Умница. Ни о чём не думай и держи нос выше. — Он помедлил. — И спасибо, что позвонила.

В трубке щёлкнуло, потянулись короткие гудки.

Бланка опустила трубку и постояла в пустом коридоре, прислушиваясь к стихающему стуку собственного сердца. Потом вернулась в гостиную, сгребла разбросанные газеты в охапку и понесла их к камину.

* * *

В Фавору мы с Хавьером прилетели первым же рейсом, ещё затемно. Семью о приезде я предупреждать не стал, лишних глаз в этом деле мне не требовалось. Тайрон звонил, но я пока игнорировал. Позже обсудим, когда я нанесу первый удар.

Гостиницу выбрал поскромнее, на отшибе, подальше от кварталов, где отца знала каждая собака. Номер достался тесный, с видом на глухую стену соседнего дома, пахло освежителем и сыростью от старого кондиционера. Меня это устраивало, отсыпаться я сюда не собирался.

Адрес, добытый Марией, привёл на дальнюю окраину, куда столичный лоск не добирался отродясь. Серая пятиэтажка горбилась среди таких же унылых соседок. Со двора, влажного после ночного дождя, тянуло мусорными баками, на провисших верёвках между балконами полоскалось бельё. В подъезде стоял кошачий дух, лампочка над лестницей мигала с перебоями и тихо потрескивала.

На третьем этаже я отыскал дверь, обитую драным дерматином, и постучал. Открыла худенькая девушка с усталым лицом и забытой в отвороте кофты иголкой. Младшая сестра, швея, о которой обмолвилась Мария.

Я назвался, и мое лицо она узнала сразу, газеты постарались, и в глазах у неё мелькнул испуг. Но прежде чем она успела захлопнуть дверь, из глубины комнаты прокатился звук колёс по полу.

— Кто там, Лус?

Кресло выкатилось в прихожую. Верона Руис оказалась моложе, чем рисовалась мне по снимкам, и злее.

— Ты, — выдохнула она, и лицо её перекосило. — Какого чёрта ты забыл в моём доме?

Дальше посыпалось такое, что девушка побледнела и кинулась её унимать. Голос срывался, руки тряслись на подлокотниках, но толкать кресло вперёд, тесня меня к выходу, ей это не мешало.

Я не перебивал. Стоял, слушал и кивал. Всё, что она бросала мне в лицо, было правдой от первого слова до последнего, спорить тут не с чем.

— Вы правы, — обронил я, когда она выдохлась. — По каждому слову правы. Я не спорить пришёл.

Верона осеклась: готовилась она, видно, к чему угодно, к оправданиям, к деньгам, к угрозам, только не к тому, что обидчик станет поддакивать.

— Я искалечил вам жизнь, — продолжил я, не давая ей опомниться. — Деньгами рот затыкать не стану, это свинство поверх свинства, его с вас уже хватит. Предлагаю иное. Я подниму вас на ноги.

— На ноги, — она горько дёрнула углом рта. — Меня лучшие доктора смотрели, руками разводили. Ноги мёртвые. Проваливай со своими сказками.

— Лекарь у меня не из тех, кого вы видели. Мета, и сильный.

Сестра ахнула и прижала ладонь ко рту. В глазах у неё вспыхнуло то, чего сама Верона себе давно не позволяла, надежда. Верона долго молчала. Желваки ходили на скулах, пальцы стиснули подлокотник до белизны.

— Если врёшь, — процедила она наконец. — Из-под земли достану.

— Не вру.

Антуана я набрал в тот же вечер. Старик явился наутро, с потёртым саквояжем и хитрой ухмылкой, будто пришёл не лечить, а распить чашечку кофе. Осмотр занял у него четверть часа, не больше. Он мял Вероне ноги сухими тёплыми пальцами, что-то бормотал под нос и качал головой.

— Намудрили, — проворчал он, разгибаясь. — Срослось всё как попало, нервы прихватило рубцами. Свежую такую беду я бы вам за вечер поправил, и горя бы никто не знал. А теперь всё ломать заново, чистить и наращивать. Дело долгое и болезненное. Три дня, и ни часом меньше, в лучшем случае.

— Сколько надо, столько и провозитесь.

— И вот ещё, молодой человек. — Антуан назидательно поднял палец. — Силёнок моих на такое не достанет. Нужен накопитель. Дешёвой стекляшкой не отделаетесь, придется потратиться.

Кристалл я раздобыл к ночи, заплатив втридорога перекупщику. Зелёный камень с кулак величиной тихо тлел изнутри, налитый магией под завязку. Антуан взвесил его на ладони, прицокнул языком и остался доволен.

Лечение он начал тем же вечером. Ладони старика налились ровным светом, Верона стиснула зубы, а когда под его пальцами хрустнуло, закричала в голос. Лус выскочила в коридор, не в силах смотреть. Я остался. Раз уж заварил кашу, досмотреть её до конца было моей обязанностью.

Пока старик колдовал, я думал совсем о другом.

Вся история не лезла ни в какие ворота. У семьи на жалованье сидел Антуан, лекарь редкой руки. Позови его тогда, год назад, прямо к больничной койке, и через неделю женщина бегала бы как ни в чём не бывало. Ни кресла, ни сломанной судьбы, ни единого повода для газетчиков. Обошлось бы это семье в сущие гроши, дорога да один накопитель.

А кто-то предпочёл откупиться. Сунул денег, собрал подписки, умыл руки. Деньги кончились, женщина осталась в кресле, а год спустя её, живую и злую, выкатили на первую полосу. Глупее не выдумаешь.

И чем дольше я вертел это в голове, тем меньше верил в простую скупость. Тот, кто заметал аварию, дураком не был, повадка чувствовалась осторожная, ушлая. А сработал как последний болван. Либо чего-то не учёл, либо чего-то добивался. Так или иначе, имя его мне не помешало бы узнать.

Телевидение в Валентии было хорошо развито, что играло на руку. Я выбрал шоу, которое смотрел каждый житель страны. В Фаворе гремела одна передача, куда стекалась вся столица перемывать косточки знаменитостям. Я связался с редакцией и набился в гости сам. Согласились с ходу, едва ли не потирая руки от радости.

Дальше закрутилось без моего участия. Шоу раструбило о госте на каждом углу, афиши сулили зрителю невиданное представление. Публика предвкушала, как опозоренного наследника четвертуют в прямом эфире, разорвут под софитами на лоскуты, и валом валила записываться в зал. Тема щекотала нервы, лучшей приманки не выдумать.

* * *

День эфира выдался ясным и душным, к полудню над Фаворой загустела жара.

К студии я выехал заранее. В прохладном салоне, под тихий шелест кондиционера, прокручивал в голове, как поведу разговор, какие слова придержу и в какой миг выложу козырь. План был прост, а простые планы и срабатывают вернее прочих.

Машина едва притёрлась к тротуару у входа, как её обложили со всех сторон. Репортёры налетели стаей, защёлкали вспышки, к стеклу полезли микрофоны на длинных удочках. Орали разом, перекрикивая друг друга, расспрашивали про аварию, про невесту, про несчастную из кресла, тыкались объективами чуть не в самое лицо.

Хавьер выбрался первым и пошёл напролом, раздвигая гудящую толпу плечом. Я держался в его тени и помалкивал. Отвечать этим гиенам я не собирался, всё, что нужно, прозвучит в эфире.

Двери студии сомкнулись за спиной, отрезав крики.