Увы, уехать на Владимирщину дня через два, как они рассчитывали, не получилось. Помимо текущих отельных дел у Алекса случился грозный приезд из Хельсинки куратора Маккоя, проходящего у князьков под прозвищем Лупастика (понятно за что). Алекс, когда узнал о визите, подумал, что предстоит серьезная разборка по «Светлобесу» с требованием окончательно убрать из газеты Жорку, но нет, об этом вообще не было сказано ни слова. Все ограничилось часовой встречей в одном из ресторанов на Невском, где Маккой представил Копылову Бориса Максимовича Демко, хозяина московского ночного клуба «Арго». Мол, он хочет вникнуть во все тонкости работы клуба «Биремы» для полезного обмена опытом.

— Три тысячи баксов — и все мои ноу-хау вот они, — не моргнув глазом ответил Алекс.

Лупастик открыл было рот для одергивания ретивого молодчика, но Демко лишь рассмеялся и остановил его жестом.

— Цена вполне приемлемая, если то, что я слышал о «Биреме», правда.

После обеда хельсинкский эмиссар отправился в Эрмитаж, предоставив двум клубным деятелям контактировать самим по себе. Они и контактировали, два дня тусовались в «Биреме», а на третий проехались на «Фазенду», мол, это тоже продолжение клубной деятельности. Демко въедливо вникал во все во что можно: жилой блок мелкобритов, второй этаж отеля со сменяемыми выставками молодых художников, подвальный танцпол, метательный тир и фитнес-зал, побывал на заседании киноклуба, заглянул в редакцию «Светлобеса», оценил вечернюю тусовку с бардами, футболом по плазме, бильярдом, самоварным чаем и пивом, изучил дневной и вечерний ценник кафе. Особо обратил внимание на охранников «Биремы»: все ли гости в полночь мирно расходятся по домам, и неужели вы даже развозите членов клуба по адресам.

Хотя эти похвалы выглядели достаточно искренне, Алекс чувствовал некоторую неловкость — впервые он устраивал подобный показ, который самого его совсем не обрадовал, все отдавало какой-то местечковой самодеятельностью: в малый объем напихали много того, что требовало гораздо большего простора. Резко бросилось в глаза и их фирменное биремское панибратство, когда все знали всех и беспрестанно друг друга подначивали. Вздохнул с облегчением, когда эти московские смотрины закончились. При расставании Демко взял реквизиты его банковского счета и на него, к немалому удивлению отельера, на следующий день в самом деле поступили три тысячи баксов.

Побочным результатом визита столичного гостя стало бурное волнение персонала отель-клуба:

— Вы что, босс, захотели продать «Бирему»?

— Ну да, захотел, и что? — легкомысленно подлил он бензинчика в огонь.

И не успел после провода Демко добраться с Московского вокзала до дома, как в Треххатку пожаловала целая делегация из шести юных дев с водилой микроавтобуса уговорить его отказаться от этой затеи. Алекс ничего другого не придумал, как приобнял свою писательшу и, не смущаясь присутствием среди прочих трех жен, провозгласил:

— Клянусь жизнью самого моего дорогого человека, что никакой продажи нет и никогда не будет. Ну куда я без всех вас!

Для Алекса это была еще одна загадка русского языка: когда говоришь «мамой клянусь» — это вызывает лишь веселый смех, а когда любимой девушкой, то это уже как самая священная клятва. В общем, народ услышал, успокоился, откушал чаю-кофе с коньяком-ликером и с чувством уверенности в завтрашнем дне убыл восвояси.

Вера пришествием делегации была порядком сражена:

— Да они все любят тебя, оказывается.

— Ну, а почему им меня не любить, если я регулярно повышаю им зарплату, — отшучивался он. — Я думаю, им просто важен был повод побывать в нашей квартире и увидеть тебя в домашней обстановке.

— Я об этом тоже чуть-чуть подумала. И как, думаешь, они оценили?

— Супердизайна не обнаружили. Стало быть, я по-прежнему для них миллионер без лимузина и швейцарских часов.

— А я?

— А ты — творческая личность, для которой дольче вита на третьем месте.

— Ты тоже так думаешь? — тут же зацепилась она.

— Я же тебе говорил: этикетки на людей не вешаю. Их неожиданные взбрыкивания для меня гораздо приятней. Поэтому никто меня никогда не может обмануть: действуете вы — действую я. И горе проигравшему. (Прозвучало целым манифестом, однако.)