Сгусток, в который превратился отец в Тэр-Ашт, был не такой, как Кар-Рох, и не такой, как дед.

Он был больше и плотнее. Он располагался в этом светящемся пространстве будто грозовая туча, когда её натягивает над хребтом перед бурей. От него шла сила, и сила эта искрилась по краям. Я смотрел на него и понимал, что вот это и есть повелитель. Человек на драконе четвёртого ранга. То, что в моём прежнем мире назвали бы стратегическим оружием.

Тело Аррена, которое я носил, отозвалось на эту фигуру так, как отзывается собака на строгого хозяина. Стыдом, что пошёл из глубин памяти носителя и поднялся к горлу — если можно было так выразиться в этот момент. Я узнал его, как узнают чужой запах, и тут же поставил себе границу. Это не моё, а память подростка, который трижды сплоховал перед скорлупой. У меня есть дела поважнее, чем носить чужой стыд.

— Аррен.

Голос пришёл смыслом.

— Отец.

Сказал и услышал в своём не-голосе волнение. Я его прижал в себе и заговорил так, как говорят на переговорах, когда у тебя нет козырей, но есть факты.

— Я в Тэр-Ашт. Со своим связанным. Вот он.

Повёл вниманием на тёмное пятно у плеча. Сухарь подался ближе. Сгусток отца обратился к нему. Я почувствовал его внимание как тяжесть, и Сухарь под этой тяжестью сжался и ещё ближе подобрался ко мне.

— У меня есть ещё один. Каменный дрейк второго ранга. Его взяли в цепи. Клан, к которому ты меня отправил.

Я сделал паузу.

— Я не звал на помощь. Я пошёл туда, куда ты отправил, и шёл, пока шлось. Но связанного дракона у живого человека отнимать нельзя. Это закон. Древний, имперский. Я прошу тебя помочь.

Сгусток молчал. Я чувствовал, как он во мне разбирается.

— Значит, правда.

Сказал он наконец.

— Ты связан.

Я не сразу понял, к чему это. В голове щёлкнуло позже. Дед что-то ему передал. Не разговор целиком, на разговор у нас тогда времени не хватило, но какой-то знак ушёл, и отец, видимо, в этот знак не поверил. До этой минуты. А теперь он смотрел на меня в этом светящемся месте, видел рядом дракончика, и спорить с увиденным было сложно.

— Правда. Связан.

Сказал я ровно. И тут же добавил, потому что чувствовал, как меня уже подтягивает обратно, как тянет течение от берега:

— Долго я тут не продержусь, отец. Клан устроил охоту. Я им нужен. Они хотят меня использовать. Я ушёл. Моего каменного дракона взяли в плен.

— Как ты можешь быть связан, Аррен?

В этом не-голосе встала тяжесть, какой раньше не было.

— Ты отвергнут. Скорлупа промолчала трижды. Ты позор рода.

Слова легли и пришлось принять их, как принимают удар, который ждешь где то в глубине.

— Это уже данность, отец.

Ответил тем же ровным.

— Я сам не знаю как. Но это случилось. И сейчас не до того, чтоб обсуждать это.

Сгусток дрогнул.

— Я думал, это бред старика.

Прозвучал он тише. Будто не мне, а себе.

— Я думал…

И замолчал. Я слышал в этом молчании человека, у которого только что вынули из-под ног каменную плиту, на которой он стоял много лет.

— Отец. Сейчас не время.

Сказал я и сам удивился, как у меня это вышло уверенно. Будто я с ним разговаривал не первый раз в этой жизни, а каждый день по делу.

— Мне нужна помощь. Закон нарушен. Имя рода затронуто.

Тянуло уже сильно. Светящееся пространство вокруг шло мелкой рябью, и края Сухаря у моего плеча размывались.

— Где ты, Аррен?

Спросил отец. Голос стал собранным. Тот, кто командовал в столице, проступил сквозь того, кто только что узнал о сыне.

— Святилище Безмолвного Крыла. Восточный край Гребня Хребта. Внизу всё затопило приливом. Со мной молодой теневой дрейк. И ещё один.

— Ещё один?

Повторил он, в повторе я услышал, как в нём что-то перестало складываться.

— Грозовой. Связь не оформлена до конца. На нём я не полечу скорее всего. Тело не выдержит без полной нити. Я разобьюсь.

Я перевёл дух.

— Я пойду в лагерь. Мне нужно вытащить каменного.

— В лагерь ты не пойдёшь.

Сгусток встал плотнее.

— Если ты пойдёшь к ним сейчас, тебя убьют. Они мясники. Ты это знаешь лучше меня.

У меня внутри что-то усмехнулось. Я знаю лучше тебя. Это ты его туда отправил, отец. Я подержал эту мысль и не выпустил её в не-голос. Сейчас лаяться об этом бессмысленно. Сейчас он был мне нужен.

— Тогда пришли кого-нибудь.

Сказал коротко.

Сгусток молчал. Я не понимал, что у него внутри сейчас идёт. Может быть, он прикидывал расстояния. Может быть, перебирал в голове свой двор. Может быть, всё ещё пытался уложить в голове, что у отвергнутого сына под боком сидит связанный дракон.

— Отец. Я ухожу. Не держит больше.

Сказал и почувствовал, как у меня отрывается опора. Светящееся пространство пошло полосами быстрее. Сгусток отца стал дальше, и из него на меня шло что-то, чего я уже не успевал разобрать. Какие-то слова. Какое-то имя, может быть, не моё.

И ударило в грудь толчком.

Я открыл глаза.

Лежал на спине на камне. Небо надо мной шло низкими серыми тучами, по краю одной протянулся тонкий просвет. В груди гудело, в висках стучало, во рту стоял привкус железа. Рядом ко мне принюхивался Сухарь, ходил вокруг головы, тыкался носом в висок и в скулу, попискивал коротко.

— Тише, малой. Жив я.

Сказал хрипом. Голос вернулся не сразу.

— Жив. Всё нормально.

Сел. Поморщился, потёр висок ладонью. Сухарь обошёл меня кругом, расправил крылья, сложил их обратно, фыркнул, и встал столбиком, глядя на меня.

В трёх шагах стоял Искра. Не двинулся за всё то время, что я лежал. Голову держал ровно, тёмный глаз смотрел на меня внимательно, и в этом внимании читалось беспокойство и любопытство одновременно. Видно ждал, что я скажу.

Я выдохнул.

Отец не поверил деду. До этой минуты не верил. Теперь поверил, как мне показалось. Но что он будет делать с этой верой, я не знал. Прикажет ли он гонцам идти в Чёрный Коготь. Поднимет ли крылоносцев. Сядет ли на своего владыку сам и пойдёт сюда. Или выпьет, подумает, и решит, что позор рода трогать не стоит, пусть позор сам разбирается. Я ставок на отца не делал. Хорошо если поможет. Если не поможет, я и не рассчитывал.

А Кар-Рох сидит в цепях прямо сейчас.

Поднялся. Колени держали. Сила второго круга шла ровно, и тело ощущалось другим, чем вчера — собранным. Будто кто-то подтянул внутри ослабшие верёвки.

Подошёл к краю валуна. Внизу Мгла стояла высокой лиловой массой. Между мной и лагерем, прямо отсюда, лежала чужая земля. Хребты, ущелья, перевалы — пешком не представляю как можно дойти по этим лабиринтам.

Обернулся к Искре.

— Дружище. Поговорим?

Грозовой шевельнул гребнем. Голубые прожилки в зубцах коротко мигнули.

Подошёл к нему, положил ладонь на чешую у основания шеи. Она была тёплой, и под рукой шло мерное дыхание, медленнее моего раза в два. Я постоял так, собирая в голове, как объяснить.

— Слушай, Искра. Мне надо к лагерю, рядом покружить и посмотреть, что там. Главное не подставляться. Но я боюсь не просто не смогу на тебе лететь. Сорвусь.

Дракон смотрел на меня тёмным глазом и слушал интонацию. Слов он явно не понимал, нити между нами не было, а та, что когда-то была заложена, спала, и Система мне это уже объяснила.

— Я хочу попробовать на тебе полететь. Низко, над хребтами. Просто попробовать как будет ощущаться.

Сказал и сам почувствовал, как у меня в горле сел голос. Я тут же добавил, мягче:

— Низко. Понимаешь. Над землёй. Не высоко.

Искра шевельнул гребнем, отвёл голову, посмотрел в небо, потом обратно на меня. В глазу его что-то прошло, какая-то мысль, и тут же ушла, потому что слов он не знал.

Я попробовал по-другому: через Тэр-Ашт. Связаться с Кар-Рохом, может быть он может как то иметь контакт с Искрой на расстоянии, чтобы объяснил. Просто перебирал варианты и решил попробовать. Чем черт не шутит. Закрыл глаза, ушёл под рёбра, нашёл там тёплую тяжесть, и потянул к нему. Через минуту все таки нашел нашел его.

— Кар-Рох. Можешь передать Искре. Я хочу, чтоб он понёс меня низко, попробовать полететь. Сделать малый круг и вернуться.

Каменный отозвался торопливо.

— Кар-Рох не может. Далеко. Грозовой не слышит. Кар-Рох слышит других. В лагере. Драконов. Им больно.

— Что у них там?

— Шум. Зов. Много.

И всё. Связь сжалась и ушла глубже, будто Кар-Рох прижался и затаился.

Я открыл глаза.

Может быть драконов готовили к эвакуации или сводили какие-то счёты, кто знает что там творится в лагере.

— Зараза.

Сказал тихо и повернулся обратно к Искре.

— Ладно. По-другому.

Опустил ладонь вниз, к камню. Показал ему рукой, как ложатся.

— Вниз. Ложись.

Искра следил за моей рукой. Я повторил жест ещё раз, медленнее теперь. Грозовой переступил с лапы на лапу, повёл шеей, и медленно опустился на брюхо. Сложил крылья. Голову положил низко.

— Молодец.

Сказал и подошёл. Сухарь у пятки пищал и забегал вокруг с любопытством.

— Сейчас сяду. Не дёргайся.

Поднёс руку к его боку, провёл ладонью по чешуе вверх, к лопаткам. Он чуть приподнял гребень, но не двинулся. Я понял, что он смотрит и считывает с меня замысел не словами, а по позе, дыханию и намерение.

Тогда я понял ещё одно. С Искрой у меня шло легче, чем с Каменным в начале. Не потому, что Искра умнее или мягче. Потому, что у нас уже была история. Та самая, что началась в загоне, с холодного мяса, со взгляда поверх миски, с резонансного гудения у клетки. Спящая нить там есть. Через неё ничего не передашь напрямую, но через неё я для него свой, и он это знает.

Залез в чашу между лопаток. Сел, поджал колени. Чешуя подо мной была горячей и чуть скользкой. Я провёл ладонями по сторонам, нашёл два места, где можно держаться, и зацепился.

— Вставай.

Сказал, и легонько похлопал его ладонью по плечу, у основания шеи.

Искра встал аккуратно, на четырёх лапах и выпрямил спину. Я почувствовал, как меня повело вперёд, и поймал равновесие коленями. Падать не хотелось совсем.

— Хорошо. Хорошо, друг.

Похлопал ещё раз. Грозовой шевельнул шеей и оглянулся на меня. В тёмном глазу стоял вопрос. Я показал ему рукой над землёй, ладонью, плавно, как идёт что-то невысоко над поверхностью.

— Низко. Над хребтами. Без высоты.

Искра фыркнул. Через ноздри прошёл пар, в паре мигнул короткий разряд. Голубое тонко ударило по чешуе и ушло. Сухарь пискнул на это, расправил крылья, готовый идти за нами.

— Сухарь. Ты сам. Хорошо. Потренируешься заодно.

Сказал через плечо. Дракончик пискнул ещё раз, на этот раз согласно. Крылья у него работали оба, и я надеялся, что он не отстанет.

Искра пригнулся. Я почувствовал, как у него подо мной собирается всё тело, как пружина. Колени мои ушли в чешую, ладони перехватили крепче.

— Низко, Искра. Договорились? Низко.

Сказал ему в шею.

Грозовой оттолкнулся.

* * *

Тхар-Гхор шёл ровно. Огромное тело Повелителя Бурь резало воздух так, что под брюхом скручивались облака, а сзади оставался долгий разрез в небе, который затягивался не сразу. Рэн сидел в чаше между лопаток, привычно вжав колени в горячую чешую, и смотрел вперёд, где за плотным маревом облаков уже угадывалась полоса Срединного хребта.

Час назад он стоял у Громового Очага.

Дед говорил медленно, с длинными паузами. Левая костяная рука его лежала на колене и время от времени постукивала по нему ровно и сухо, будто отбивала такт. Айра-Кость сидела чуть в стороне, у огня, и не вмешивалась. Рэн слушал.

Внук жив. Внук связан. Внук в Тэр-Ашт пришёл без проводника, и стоял рядом с дедом на одной траве, так образно иногда называли то самое пространство встреч. У внука за плечами крылья и у внука сердце бьётся дважды.

Рэн слушал и считал в голове, сколько раз дед говорил с ним так за последние годы. Выходило, что почти никогда. После похорон жены дед замкнулся, после изгнания Аррена замкнулся ещё крепче, а в последние месяцы Рэн знал и без писем, что отец готовится к Тихому Уходу. Хан-Раха больше нет и старому всаднику в племени делать нечего, кроме как сидеть у Чаши Молчания и ждать, когда тело само остановится.

И вот теперь дед сидел перед ним живой, и говорил такие слова, которых племя не слышало двести лет.

Рэн уехал, не дав ответа. Сказал, что ему нужно подумать, и что он не будет принимать решений на горячую голову. Дед посмотрел на него долго, и Рэн узнал этот взгляд. Так дед смотрел в детстве, когда заранее знал, что сын соврёт.

Тхар-Гхор гудел под ним низко. Где-то внизу, за плотной серой ватой, лежали имперские равнины, поднятые на две тысячи метров над морем Мглы. Дома ждали дела. Совет Семи через четыре дня. Доклад от наблюдателей с восточного берега Пеленного Моря, где Чернокрыл опять собирал свою стаю и снова делал вид, что просто учит молодняк летать строем. Все знали, что Чернокрыл не учит. Чернокрыл собирает. И каждые полгода стая его прибавляет по три-четыре головы, и каждые полгода в Совете спорят, пора ли идти на ту сторону моря, или ещё рано.

Дальше шёл Малый Двор. Принц Лен и принц Кас, оба здоровые, оба молодые, и оба уже подбирали себе всадников. Отец их, старый Император, болел третий год, и Калдера спала всё дольше и просыпалась всё реже. Кто-то из принцев должен был сесть на следующего Владыку, если Калдера не дотянет, и от того, кто из них сядет, зависело многое.

И ещё Гнездо. Школа всадников при Имперском Питомнике, которую старая знать упрямо называла Гнездом, а молодая знать столь же упрямо переделывала в Крылатую Палату. В этом году Рэн принимал у выпускников последний экзамен, и пятерых отчислил, а семерых одобрил, и из этих семерых трое были племенные, что для двора означало политический скандал на полгода вперёд.

Дел было столько, что Рэн привык не оставлять между ними щелей. Если оставишь щель, в неё пролезает то, чего пускать не следует.

И тогда его толкнуло касание. Будто кто-то изнутри положил тёплую ладонь под левое ребро и держал её. Рэн знал это касание. Он знал, что бывает дальше, и в первое мгновение упёрся, потянул мысль в сторону, к Чернокрылу, к Совету, к Лену и Касу. Касание не ушло, а стало ещё плотнее.

Тхар-Гхор под ним сбился с ритма крыла.

— Иду, — сказал Рэн вслух, негромко для того, кто звал.

И закрыл глаза.

Тэр-Ашт встретил его так, как встречал всегда. Светящееся пространство без верха и низа, бегущие полосы тёплого света, лёгкая упругость под ногами. Рэн стоял в нём как стоит человек в собственной комнате. За тридцать с лишним лет он научился ходить здесь так же уверенно, как ходил по дворцовым коридорам.

И как всегда, в первые же мгновения он почувствовал её.

Слепок. Просто слепок. Он повторял себе это слово каждый раз, и каждый раз слово ничего не меняло. Тёплый сгусток стоял в стороне, в той самой стороне, где она встречала его все эти десять лет, и Рэн знал, что если он повернётся, он увидит её лицо, как видел в день свадьбы, только прозрачнее. И он не повернулся — научился не поворачиваться давно.

Тэр-Ашт держал в себе слишком многих. Мать, умершую при родах сестры. Жену, разбившуюся на молодом Буревестнике. Двух дядьёв, троих двоюродных, старого наставника, который учил Рэна держать гребень дракона при крутом вираже. Все они стояли здесь, в этих светящихся полосах, и все они были, как говорил себе Рэн, всего лишь отпечатками. Память места. Старейшины не знали, что такое Тэр-Ашт на самом деле, и Рэн принял для себя то объяснение, которое было удобно.

Так было проще не думать и не помнить. Проще каждое утро вставать, садиться в чашу Тхар-Гхора и лететь на Совет, на Двор, в Гнездо, к Чернокрылу через посыльных и обратно.

Он шагнул вглубь и увидел сына.

Аррен стоял в Тэр-Ашт и рядом с ним держалось тёмное пятно с очертанием крыльев. Молодой теневой. У сына за плечами шли крылья, прозрачные по краям, но плотные у основания, и Рэн смотрел на них и не понимал, как это может быть.

А еще все как говорил дед: сердце у Аррена билось дважды.

Рэн стоял и слушал. Один ритм шёл спокойно, как у закалённого первого, может быть, второго круга. Второй ритм шёл иначе, чуть медленнее, и в нём слышалось что-то такое, чего Рэн в этом мире не встречал. Чужое и одновременно своё.

— Аррен.

Послал он всем существом сразу.

Сгусток сына обернулся, и Рэн понял, что это не тот мальчик, которого он отдал в Клан три года назад. В голосе мальчика не было того, что Рэн ждал бы услышать. Ни обиды, ни просьбы. Он разговаривал с ним как с человеком, у которого есть полномочия что-то решать, как с равным, если у Рэна вообще ещё были равные.

Рэн открыл глаза.

Тхар-Гхор шёл широким крылом. Под брюхом плыли облака, разорванные ветром. Рэн посидел несколько ударов сердца и почувствовал, как дракон под ним повёл шеей и оглянулся. В тёмном глазу размером с тележное колесо стоял вопрос.

Рэн вопроса не задал, не было нужды. Тхар-Гхор за тридцать лет научился читать в нём то, чего сам Рэн в себе ещё не успевал прочесть. Дракон сбавил ход. Огромное тело начало подаваться вбок, готовясь к развороту.

— Стой, — сказал Рэн вслух. Голос вышел сиплым.

Тхар-Гхор не остановился. Только сбавил разворот.

— Тхар-Гхор. Я ничего ещё не решил.

Дракон ответил гулом из груди, но не по нити. По нити он молчал, потому что знал, что хозяин сейчас сам с собой разбирается, и лезть в этот разбор не хотел. Гул вышел в воздух, прокатился по облакам, и Рэн почувствовал его спиной и рёбрами.

Думать пришлось быстро.

Если в племени узнают, что трижды отвергнутый стал связанным, и связанным не с вылупком, племя не выдержит. Это не скандал, а удар в основание. Сотни лет все стояло на том, что скорлупа решает, и решает навсегда. Если скорлупа ошиблась один раз, значит, она могла ошибиться и в других. Значит, тех, кого провожали за камень предков, могли провожать незаслуженно. Значит, старейшины, проводившие, виноваты. Значит, отец его виноват лично. И значит, сам Рэн, благословивший когда-то это изгнание письмом из столицы, виноват тоже.

Род Громовых не пережил бы этого даже без помощи врагов. А врагов у Громовых при дворе хватало.

И второе. Если связь с диким взрослым возможна, значит, всё, на чём стоит имперская система воспитания всадников, тоже под вопросом. Гнездо, Питомник, иерархия яиц и кладок, монополия Империи на штурмовых и владык. Один мальчишка из Клана Мясников опрокидывал то, что строили восемь сотен лет.

Рэн знал, как двор поступит с таким мальчишкой.

Тхар-Гхор завершал разворот. Внизу медленно поплыли назад облака.

Рэн сидел и считал.

Аррен сейчас в ущелье, на каменном выступе над поднявшейся Мглой. С ним молодой теневой и грозовой дрейк, на котором мальчик не может летать, потому что нить не оформлена. С другой стороны хребта работает Клан. Каменного дрейка они уже взяли.

До ближайшего вольного города от Святилища день лёту опытному всаднику и неделя пешком тому, у кого ноги.

Мальчик не выживет. Это не злоба и не приговор, а арифметика. Клан возьмёт его в течение двух суток. Если Клан не возьмёт, его возьмёт сама Мгла.

Достаточно ничего не делать.

Рэн подержал эту мысль в голове. Подержал честно, не отгоняя. В дворцовых интригах он давно научился не врать себе про то, что он на самом деле делает. Если он сейчас прикажет Тхар-Гхору лететь дальше в столицу, он не убьёт сына. Он просто не помешает миру довести начатое. Это разные вещи, по крайней мере, для внутреннего и внешнего протокола.

Для протокола.

Тхар-Гхор под ним зарычал низко. От рыка под животом дракона дрогнули облака, и одно из них рассыпалось белыми клочьями.

— Ты думаешь о том же, о чём думаю я? — спросил Рэн.

Тхар-Гхор грохнул в небо ответ голосом, в полный размах груди, так, что у Рэна заложило в ушах, а где-то внизу, в имперских деревнях, наверное, поднял голову скот и забегали псы. Повелитель Бурь не любил, когда хозяин разговаривал с ним так, будто не знает заранее.

Рэн усмехнулся.

— Понял.

Развернулся ещё чуть. Тхар-Гхор шёл теперь обратно, в сторону Племени, и заметно набирал высоту, чтобы выйти на нужный поток.

— В племя или туда? К нему?

Дракон гукнул коротко с раздражением. Тхар-Гхор полагал, что хозяин и сам должен знать.

Рэн знал.

В племя сейчас бессмысленно. Дед у Чаши Молчания, мать-хранительница у очага, старшие за столом — пока он соберёт совет, пока объяснит, пока кто-то из молодых сядет в седло и долетит до Гребня, на хребте от Аррена останется костяк, и тот объеденный. Племя летает быстро только в песнях.

А он летал быстро в жизни.

— Священный закон, — сказал Рэн негромко, больше себе, чем дракону.

Тхар-Гхор повёл ухом.

— Закон, который нарушают вельможи. И который не дают нарушать другим. Связанных не отнимают. Это уложено в первый свод, ещё при Каратасе.

Он замолчал.

Внутри у него сейчас лежало две вещи, и Рэн их обе ясно видел. Одна была злость. Злость шла горячей полосой через грудину, и в этой злости стояла Узда. Они посмели взять связанного дракона у его сына.У его, Рэна, сына. У сына повелителя при дворе. Если они это сделали, зная, кто такой Аррен на самом деле, это война. Если они сделали это, не зная, война всё равно, только короче.

А вторая вещь была хуже.

Какая-то часть его всё ещё хотела, чтобы сына больше не стало. Не потому что он не любил мальчика. Он мальчика любил так, как умел, на расстоянии и через письма. Он хотел, чтобы сына не стало, потому что живой связанный Аррен ломал всё. Род. Совет. Двор. Гнездо. Самого Рэна, его кабинет, его место за длинным столом у Императора. Тридцать лет выстроенной жизни упирались в одного мальчишку, которого надо было всего лишь не успеть спасти.

Рэн посмотрел вниз, на бегущие облака.

— Тхар-Гхор, — сказал он. — Если я сейчас прикажу разворачиваться обратно в столицу, ты послушаешься?

Дракон молчал долго. Потом по нити пришло одно слово. Слово, которое Тхар-Гхор за тридцать лет употребил три раза.

«Нет».

Рэн закрыл глаза.

— Тогда вперёд, — сказал он. — К Гребню.