«Полуторка» Сидорчука неслась по пустынным улицам. Приходилось передвигаться практически в темноте, потому как режим светомаскировки никто не отменял, фары на всю мощь не врубишь.

Комендантский час уже вступил в силу. Одесса, такая шумная и говорливая днем, сейчас затаилась за глухими ставнями.

Я сидел в кузове, привалившись спиной к холодной стенке кабины. Капитан пристроился рядом.

— Значит, так, старлей, — Мишка выстраивал нашу тактику. — Лёва Шнобель — не Фима. Понятий не знает и знать не хочет. Шакал ушлый. Будет тянуть, юлить.

Я кивнул, затем озвучил капитану вполне адекватное, на мой взгляд, предложение:

— Да черт с ним, с этим Шнобелем. Думаю, Фима прав. Лева работает с Журавлевым и не имеет ни малейшего понятия про «Черную кошку». В том смысле, что слил информацию про груз точно не он. Нам нужно тряхнуть Борю.

— Согласен. Только Боря сидит за Левиной спиной, до него еще добраться надо. Но если Шнобель поймет, что родной брательник его предал, сразу запоет, как положено. В общем, используем репутацию Артиста, разговор строим вокруг серьезного дела, которое нужно провернуть.

«Полуторка» подскочила на ухабе. Мишку подкинуло, он чертыхнулся, стукнул по кабине рукой.

— Сидорчук, в рот те дышло! У меня печень с селезенкой местами поменялись! — затем снова переключился на меня, стал каким-то излишне серьезным. — Ты, кстати, сам-то как? Совсем уже на пределе? Я, если честно, чувствую себя легавой псиной, которая с утра носится по лесу за добычей.

— Тоже на пределе, — ответил честно, без утайки. — Но дотяну. Просто все как-то закрутилось с этих катакомб. Кто же знал, что у нас все так плотненько пойдет. Ну ничего. Светлова заберем, пара часов отдыха точно будет.

Карась хмыкнул.

— Ага, если только опять ничего не случится. Беспокоит меня наш комсомолец. Нельзя его брать на завтрашнюю операцию. Гадом буду, нельзя. Точно все испортит. А нам заморский гость ой как нужен. Если ты прав насчет готовящейся диверсии, а мне сдается, точно прав, все очень серьезно, старлей.

Я «угукнул», чтобы не развивать тему со всякими «диверсиями». А то Мишку понесет в рассуждения, и мне снова придется врать на ходу. Закрыл глаза, делая вид, что хочу перевести дух хотя бы в эти десять минут, которые занимает дорога до Левы. Сразу же, как только опустил веки, в голове всплыло лицо Скворцовой. Тяжелый, прямой взгляд синих глаз, упрямо вздернутый подбородок.

Да что ты будешь делать! О Елене Сергеевне сейчас тоже лучше не думать. А то опять тоска начнет подбираться к сердцу.

Открыл глаза. Тряхнул головой, прогоняя видение.

— Вон у того угла тормози! — крикнул Карась в окошко.

«Полуторка» сбросила ход, замерла у глухого забора. Старшина высунулся из кабины.

— Мне ждать здесь?

— Жди. Не глуши, — ответил Мишка, перепрыгивая через борт. — Если через полчаса не вернемся, зовешь подмогу по тому адресу, что я тебе сказал. Сам не суйся. Если мы не справимся, тебя точно там ухандокают.

— Принято, товарищ капитан. Старопортофранковская, тридцать восемь. Подвал во дворе. Все помню, — ответил Сидорчук.

Я спрыгнул следом за Карасем.

Дальше двинулись пешком, стараясь держаться поближе к стенам домов. До нужной арки оставалось метров двести.

— Соколов, — Карась притормозил у самого поворота. — Дверь у Лёвы железом обита. Финкой не возьмем. Стучаться придется.

— Знаю.

— Стучаться буду я. Три коротких, длинный, пауза, еще два коротких. Это сигнал известный, им по всему югу пользовались. Лёва не вор, но знать должен. Если не сообразит — значит, и на Артиста ему класть с высокой колокольни.

— Сообразит, — ответил я. — Барыга такого пошиба всегда неподалеку от блатных крутится.

— Поглядим. В любом случае, когда откроет, заходим оба сразу. Мой Лева, твой Боря. Главное, следи, где у этих братов-акробатов стволы. Барыга — это не вор, но и не дите малое. Да еще такой, как Лева.

Мы проскользнули в темный зев арки. Штукатурка действительно обвалилась — отметка Фимы оказалась точной. Прошли узким туннелем во внутренний двор, заросший бурьяном. Слева, в самой глубине, светилось небольшое окошко, прикрытое плотной занавеской. Над входом в подвал болталась голая лампочка, давно перегоревшая.

Спустились по каменным ступеням. Дверь и правда была серьезная — толстая доска, обитая по углам полосами железа. Изнутри тянуло запахом керосина и жареного лука.

Карась прислушался, кивнул сам себе. Потом легонько, костяшкой согнутого пальца, постучал по створке. Три коротких. Длинный. Пауза в полторы секунды. Еще два коротких.

Сначала было тихо, потом послышались приглушенные звуки — тихое шарканье ног, скрип половицы. Кто-то подошел к двери, но не вплотную.

— Кого там принесло? — голос звучал негромко, очень недовольно.

— Артист, — коротко ответил Карась. — Из Ростова. Слыхал за такого? Дело имеется. Люди сказали, только Лева Шнобель поможет.

Мишка высказался, но за дверью по-прежнему было тихо. Около минуты ничего не происходило. Лёва не дурак, он просчитывал все варианты, оценивал возможности подставы или ловушки, прикидывал, кому успел задолжать или у кого еще могут быть к нему вопросы. Решал, открыть или сделать вид, будто его нет. На громкое имя Карася барыга так сразу не повелся.

— Чем докажешь? — донеслось наконец из-за двери. — Я тоже могу назваться хуч папой Римским, что с того.

Карась негромко хохотнул. Привалился плечом к косяку, будто разговор шел не на пороге чужого подвала, а за игрой в покер.

— Лёва, что ты делаешь мне нервы на ровном месте? — голос капитана зазвучал совсем по-одесски, тягуче. — Спроси у Фимы. Я сегодня уже имел с ним беседу, мы пили его поганое вино и кушали ту дохлую барабульку. Он подтвердит, что Артист в городе. Только не беги к нему сейчас, бо я сам тебе скажу: Фима дюже тебя не любит. Чем ты успел насолить уважаемому человеку, Лёва? Но при том, когда Фима услышал, что мне нужен ушлый гражданин для одного крайне выгодного дела, посоветовал тебя. Иначе не пришел бы до твоей хаты.

Дверь все еще оставалась закрытой, но я физически почувствовал, как барыга мнется и сомневается.

— А еще, Лёва, — добавил Карась, — кому, кроме Артиста, известно, что в тридцать девятом, в катране у Фрола на Ришельевской, у одного приезжего фраера ушел золотой портсигар с витиеватым вензелем? И что этот портсигар Фрол с собой до самой стенки таскал. Ту историю видели своими глазами несколько человек. Так я тебе, если хочешь, нарисую вензеля с портсигара за две секунды.

Молчание стало более напряженным. Лёва явно прикидывал, мог ли кто-то посторонний знать такую мелочь.

— И до кучи, Лёва, — спокойно закончил Карась. — Открывай уже. Если я через минуту еще буду стоять у тебя под дверью — мне придется обидеться. А когда Артист обижается, это таки заметно по всей Одессе.

Не успел капитан договорить, как тяжелый засов с той стороны лязгнул и створка открылась. Не широко, буквально на ладошку. Цепочка тоже была на месте. В узкой щели появились длинный нос и прищуренный глаз.

— Артист… — повторил Лёва, разглядывая Карася. — За кем тут дело может быть в такой час?

Карась не стал отвечать. Просто резко, одним движением ударил плечом створку. Цепочка коротко тренькнула и лопнула. Дверь резко распахнулась, отбросив Лёву внутрь подвала. Мы с капитаном перешагнули порог.

— Тс-с-с, Лёва, — Карась поднес указательный палец к губам. — Соседям шум не делаем. Я по-хорошему пришел.

Шнобель поднялся на ноги, замер, настороженно разглядывая Мишку. Выглядел барыга вполне прилично — чистая рубаха, поверх жилетка, подтяжки. Даже в собственной норе старался соответствовать репутации серьезного человека.

Вернее, это так сам Лева думает, что у него репутация. Впрочем, если вспомнит разговор с Фимой, авторитет же сказал, что Леву запретили трогать «люди». Это значит, воры постановили не мешать барыге работать и не портить ему состояние организма за косяки. Значит, ворам Лева тоже выгоден.

В подвале было тесно. У дальней стены виднелась занавеска, отделявшая часть помещения. У окна стояла тумбочка с зеркалом. На стене висела пыльная литография — какой-то приморский пейзаж в треснутой раме. У печурки сохло развешанное белье. В углу горела керосинка под жестяным абажуром.

Очень скромно для барыги, который зарабатывает на золотишке. С другой стороны, Лёва не дурак, чтобы светить свое истинное финансовое положение. Если в 1944 году козырять богатством, можно очень быстро всего лишиться. Особенно в Одессе.

На топчане за занавеской кто-то завозился. Послышалось тяжелое дыхание, шорох одеяла.

— Лёва, хто там на ночь глядя? — раздался заспанный голос

— Сиди, Боря, — бросил Шнобель не оборачиваясь. — Це ко мне гости.

Карась прошел в центр комнаты, огляделся. Заметил единственный табурет, придвинул его к столу, опустился. Сделал он это так уверенно и по-хозяйски, словно вся убогая мебель вместе с подвалом принадлежала ему

Я остался у двери. Прислонился плечом к косяку, чтобы хорошо видеть и хозяина скромной жилплощади, и занавеску, за которой прячется Боря. Пока что моя роль не меняется. Я контролирую безопасность и даю Карасю возможность привести нас в нужное место.

Только Мишка примостил свой зад, из-за ширмы появился молодой парень, лет двадцати пяти, с крупной головой и покатыми плечами. В белой нижней рубахе и серых кальсонах. Он замер на месте, испуганно тараща глаза на Карасева. Видимо, шкурой почуял, что этот улыбчивый тип с наглыми глазами крайне опасен.

— Я дико извиняюсь… — начал Шнобель, поправляя жилетку.

— Не извиняйся, — оборвал его Карась. Голос капитана звучал мягко, почти ласково. — Присядь. Погутарить надо.

— Я лучше…

— Присядь Лёва, — интонации капитана все еще оставались спокойными и добрыми, но даже дурак понял бы, что на самом деле скрывается за этой добротой, — У меня времени немного.

Шнобель сглотнул. Опустился на край топчана, стоявшего возле стены. Боря так и остался бестолковиться посреди подвала, переминаясь с ноги на ногу.

Карась вытащил из кармана пачку «Беломора», аккуратно положил ее на стол. Рядом — спичечный коробок. Знакомая история. Я уже видел ее сегодня, у Фимы. Как же любят блатные придавать своим делам налет театральности. Стук определенный придумали, традиции сочинили, сигналы особые нафантазировали. Как дети малые, честное слово. В моем 2025 году такого уже не было. Вся блатная романтика ушла в небытие.

— Дело у меня к тебе, Лёва. Простое. Мне нужен выход на «Черную кошку». Сегодня.

Мы с Карасем сразу договорились не упоминать Журавлева. Мол, нам ничего о делах Левы с замкоменданта не известно. Иначе спугнем.

Шнобель моргнул. На его лице за пару секунд отразился весь набор возможных эмоций: удивление, недоумение, напряжение, испуг. Потом он быстро взял себя в руки.

— Артист, какая кошка? Что за кошка? Я маленький человек, барыжу по мелочи, держусь подальше от…

— Лёва. — Карась медленно покачал головой. — Не делай из меня дурака. Люди говорят, если кто и знает выход на эту банду, то только Шнобель. У меня есть дело, очень выгодное. Одному не справится. Нужны в помощь граждане, не обремененные какими-либо правилами.

— Артист, — Лёва развел руками. — Ты делаешь мне честь своим разговором. Но тебя ввели в заблуждение. За «Кошку» знаю только то, что вся Одесса знает. Что они есть, что они шумят, что от них честным людям одна головная боль. У меня с ними нет никаких дел и быть не может. Я не той масти, чтобы…

— Понятно, — спокойно сказал Карась. — Понятно, Лёва. Ты не той масти.

Пока Карась говорил с Шнобелем, я внимательно следил за Борей. Как только прозвучало словосочетание «Черная кошка», лицо парня в миг изменилось. Сначала он тоже испугался, но потом на смену страху пришел интерес. Похоже, и в этом Фима был прав. Младший брат Лёвы сильно хочет попасть в банду. Готов на все, чтобы его приняли за своего. А тут сидит целый ростовский марвихер и ведет разговор о выгодном деле.

Мишка тем временем продолжал обрабатывать Шнобеля.

— Слушай, Лёва, уважаю тебя как порядочного человека. Но если ты сейчас будешь делать мне нервы, я начну делать нервы тебе. А я в этом, ты в курсе, человек с опытом.

— Артист, зуб даю…

— На хрен мне твой зуб? — искренне удивился Карасев, — Я тебе повторяю вопрос: как выйти на банду?

Шнобель открыл рот, чтобы снова завести шарманку про честного человека, пришлось вмешаться. Иначе будем до утра сказку про белого бычка слушать.

— Артист, — я даже не повысил голос. — Он не знает, а вот этот парниша в подштанниках точно в курсе.

Лёва осекся на полуслове. Повернулся к брату. Реакция Бори была повыразительнее. Он дернулся всем телом, будто его кольнули шилом. Потом заметил, как на него смотрит родственник, не выдержал — отвел глаза, опустил голову.

Лицо Шнобеля вытянулось и побледнело.

— Боря… — выдохнул он еле слышно. — Боря, скажи им. Скажи им, что они путают.

Младший брат несколько раз мотнул головой.

— Лёва, я… я ничего не знаю. Чего они вообще?

Я отлепился от косяка, подошел к парню. Не вплотную, на расстояние вытянутой руки. Заговорил негромко, ровно, на одной ноте — так же, как утром в допросной с Охридько. ТОлько на этот раз исключительно потому, что очень, просто мандец как задолбался за минувшие сутки.

— Боря. Послушай меня одну минуту. Артист предлагает серьезное дело. Тебе надоело таскать Лёвины свертки. Надоело быть «при брате». Хочешь свой кусок, свой стол, свое слово. Это нормально. Никто тебя в этом не упрекает.

Боря снова дернул головой, но уже с меньшей уверенностью.

— Расскажи, через кого ты связываешься с бандой? Они ведь тебя к себе пока не приглашали, верно? Есть связной — спросил тем же ровным тоном.

— Я… я не… — он сглотнул.

— Боря. Ты хочешь стать одним из тех, кого уважают в этом городе?

Парень помолчал пару секунд, а потом тихо произнес:

— На Пересыпи, — выдавил он. — Тетка одна. Самогон гонит. Через нее малявы.

— Тетка — это хорошо, — кивнул я. — Сейчас едем втроем к твоей тетке. Передашь ей то, что скажем. Слово в слово.

— А чо передать? — тут же приободрился Боря.

— По дороге обсудим. Одевайся.

Я обернулся к Карасю. Тот смотрел на меня с пониманием, а значит, уже сообразил: тетку мы используем как почтальона. Очень быстрого почтальона. Она услышит информацию и рванет к бандитам, сбивая пятки, потому что информация эта будет на вес золота. Таким образом «Кошка» получит сведения не от нас напрямую, а от проверенных людей. Значит, ее главари не усомнятся.

— Все верно, — кивнул Карась. — Собирайся, парень. Нас ждут великие дела.

Боря кинулся к ширме, чтобы натянуть брюки и пиджак, но его на половине пути остановил Шнобель. Лева схватил брата за руку, заглянул ему в лицо.

— Так это ты… — голос барыги звучал глухо. — Это ты слил… Никто больше не знал…

Лева быстро зыркнул на нас с Карасевым, осекся. Он же не знает, что мы в курсе, о чем идет речь. До Шнобеля дошло, кто мог рассказать «Черной кошке» о патруле и грузе.

Боря молчал, опустив голову.

— А если бы они меня? — продолжал Лева совсем тихо. — Я же сам должен был забрать… В пять минут разминулись. Положили бы, как и тех… Я ж тебе батьку заменил. Сколько раз вытаскивал. Кусок последний с тобой делил. Зачем?

Боря наконец поднял глаза. На лице у него не было ни стыда, ни сожаления.

— Затем, шо я тебе тги года «пгинеси-подай» бегал, Лёва. Шо ты меня дегжал, как ту собаку на цепи.

Пацан и правда сильно картавил.

— Я тебя берег… — растерянно произнес Шнобель.

— Ты меня за пгислугу дегжал. Шоб батя с того света не явился и по шее не надавал. А мне свое надо. Свой стол. Свое слово.

Шнобель открыл рот. Закрыл. Слов больше не было.

Карась поднялся с табурета, мягко оттеснил Леву от брата.

— Ты нас задерживаешь, Шнобель. Сядь, успокойся. Ничего с твоим Борей не случится. Вернем утром целого и невредимого.

Барыга тупо кивнул, не глядя на капитана. Все его внимание было обращено к младшему брату.

Парень, освободившись от хватки Левы, метнулся за занавеску. Слышно было, как он спешно натягивает штаны, шарит в темноте по полу в поисках ботинок. Через пару минут выскочил обратно. В пиджаке поверх рубахи, в потертых брюках, в кепке. В его глазах появился холодный, нехороший огонек. Парень ехал с нами, потому что реально поверил — вот он, его звездный час.

Дурак. Но дурак сейчас полезный.

Карась кивнул мне в сторону двери. Уходим.

— Артист, — тихо произнес Шнобель в спину капитану. — Пообещай, шо с Борей ничего не случится?

Мишка обернулся.

— Обещаю.

В тот момент Карасев еще даже не догадывался, что ждет нас дальше.