Свет ударил в меня, как падение с высоты.

На мгновение исчезло всё: зал, зеркала, цепи, Люциан, Мира, башня, академия, бал, Серафина, Рейнар. Осталась только белая боль, такая яркая, что в ней не было места даже крику.

Потом я услышала голос.

Не башни.

Не Миры.

Свой.

— Я больше не выбираю, кого потерять.

Свет треснул.

Я упала на колени, ладонями в холодное стекло. Под пальцами были не каменные плиты, а зеркальная поверхность, и в ней отражалась не я, а женщины до меня.

Королевы.

Матери.

Ректорши.

Служанки.

Безымянные девочки, которых записали в договоры, прежде чем они научились говорить.

Они стояли подо мной, как под водой, и смотрели вверх.

Не просили.

Ждали.

— Помоги, — прошептала одна.

— Назови, — сказала другая.

— Не отдавай, — выдохнула третья.

Я поднялась.

Кровь текла из носа, губы были разбиты, рука горела от метки. Но я стояла.

Люциан всё ещё был в цепях.

Мира — у стены, маленькая, бледная, с огромными глазами.

Зеркала вокруг нас лопались одно за другим, но башня не рушилась. Она сжималась. Давила. Пыталась вернуть нас в старое правило: кто-то должен остаться, чтобы кто-то вышел.

Я посмотрела на Люциана.

— Как снять цепи?

Он усмехнулся, хотя лицо у него было серым от боли.

— Наконец-то практичный вопрос.

— Люциан.

— Они держатся на вине.

Я замерла.

— На чьей?

— Моей.

Цепи вспыхнули, будто подтвердили.

Мира тихо сказала:

— Она говорит ему её голосом.

Я повернулась.

— Кто?

— Башня. Женщина, которую он не спас.

Амира.

Имя прошло между нами, как холодный нож.

Люциан закрыл глаза.

— Не трогай это, Элиана.

— Поздно.

— Я сказал нет.

— А я ректорша проклятой академии и сегодня плохо слушаю мужчин, которые пытаются умереть красиво.

Он открыл глаза.

— Я не пытаюсь умереть.

— Врёшь.

Зеркала дрогнули.

Я шагнула ближе.

— Ты хочешь остаться здесь, потому что считаешь это справедливым.

— Ты ничего не знаешь.

— Тогда скажи.

— Нет.

— Скажи, Люциан.

Цепи сжались.

Он застонал, но не отвёл взгляда.

— Я выбрал не ту дверь.

Тишина.

Мира подошла ближе ко мне.

Люциан смотрел куда-то мимо нас, в зеркало, где уже проявлялась другая комната.

— Когда Амиру забрали, было две двери. За одной — она. За другой — дети, которых Хранители держали для печати. Мне сказали, что успею только в одну.

Я поняла раньше, чем он договорил.

— Ты выбрал детей.

Он усмехнулся.

— Героическая версия звучит лучше, да?

— А настоящая?

— Я выбрал то, что считал большим числом жизней. А когда вернулся за ней, она ещё дышала. Достаточно, чтобы понять, что я пришёл поздно.

Его голос не дрогнул.

И именно поэтому было ясно, что эта боль жила в нём так долго, что стала частью костей.

— Башня держит тебя на этом.

— Нет, Элиана. Я сам держусь.

Я подошла к первой цепи.

Она была из света, но казалась плотнее железа.

— Амира хотела бы этого?

— Не произноси её имя так, будто знала.

— Я знаю женщин, которых заставили платить за чужие клятвы.

Цепь обожгла мне пальцы.

Я не отпустила.

— И знаю, что мёртвые редко хотят, чтобы живые превращали любовь в могилу.

Зеркало перед нами вспыхнуло.

В нём появилась женщина.

Амира.

Тёмные волосы. Тонкое лицо. Глаза, полные усталой нежности.

Люциан перестал дышать.

— Нет, — прошептал он. — Не она.

Женщина в зеркале улыбнулась.

— Опоздал, Люциан.

Он побледнел.

— Знаю.

— Опоздал и теперь хочешь, чтобы я ждала тебя в этой башне вечно?

— Я не…

— Хватит.

Её голос изменился.

Не стал жёстким. Стал настоящим.

— Ты спас детей. А потом наказал себя так, будто моя смерть станет легче, если ты перестанешь жить.

Люциан закрыл глаза.

— Я должен был спасти тебя.

— Да.

Он вздрогнул.

— Должен был. Но не смог. Это правда. А теперь вторая правда: ты не вернёшь меня, если позволишь этой женщине потерять дочь.

Мира всхлипнула.

Я обняла её за плечи.

Амира посмотрела на меня через зеркало.

— Уведите его.

— Как?

— Пусть отдаст вину тому, кому она принадлежит.

Люциан хрипло рассмеялся.

— Красиво. И невозможно.

Амира повернулась к нему.

— Невозможно было любить тебя, когда ты решил, что боль делает тебя благородным. Но я справлялась.

На его лице что-то сломалось.

Не резко.

Тихо.

Как лёд на реке весной.

— Амира…

— Живи, — сказала она. — Это не прощение. Это приказ.

Зеркало погасло.

Цепи ослабли.

Я схватила первую и рванула.

Она лопнула.

Люциан упал вперёд, но ещё две цепи удержали его.

Мира вдруг подбежала ко второй.

— Не трогай! — крикнул он.

Поздно.

Девочка положила ладонь на свет.

Цепь не обожгла её.

Она растаяла.

Мира удивлённо посмотрела на свои пальцы.

— Она меня боится.

Башня завыла.

Не звуком.

Всем пространством.

Третья цепь вспыхнула золотом.

Не башенная.

Тронная.

Серафина.

Первая Королева.

Из зеркал зазвучал её голос:

— Ребёнок остаётся.

Мира прижалась ко мне.

Люциан поднялся на одно колено.

— Элиана, назад.

— Нет.

Золотой свет собрался в фигуру женщины в короне из острых лучей. Лица не было — только сияние, похожее на расплавленную маску.

— Она рождена для печати, — сказала Первая Королева. — Её страх держит трон. Её кровь держит время. Её любовь разрушит всё.

Я крепче прижала Миру.

— Тогда пусть разрушит.

— Ты не понимаешь, что защищаешь.

— Ребёнка.

— Ключ.

— Дочь.

Золотая фигура наклонилась ко мне.

— Если она выйдет, под троном проснётся то, что я удерживала веками.

— Вы удерживали не зло. Вы удерживали власть.

— Без власти мир пожирает слабых.

— Нет. Такие, как вы, называют миром собственный голод.

Золото вспыхнуло.

Меня отбросило назад.

Мира закричала, но я не выпустила её.

Люциан поднял руку, и серебряная магия ударила в золотую фигуру. Он был слаб, едва стоял, но сила в нём всё ещё была страшной.

— Не трогай их.

Первая Королева повернулась к нему.

— Мужчина без сердца снова изображает защитника.

— А мёртвая королева снова притворяется необходимостью.

Она ударила.

Люциан принял удар на себя.

Его отбросило к зеркалам.

Я услышала хруст.

— Люциан!

Он поднял голову.

— Выводи её!

— Вместе!

— Элиана!

— Я сказала вместе!

Мира вдруг вырвалась из моих рук.

— Я могу открыть дверь.

— Нет.

Она посмотрела на меня с такой взрослой печалью, что сердце сжалось.

— Мама, если я не открою, она заберёт его. А потом тебя.

— Я не позволю.

— Ты не всё можешь.

Эти слова должны были принадлежать взрослым.

Не ребёнку.

Не моей дочери.

Я опустилась перед ней на колени.

— Послушай меня. Всю жизнь за тебя решали другие. Хранители. Короли. Проклятия. Страх. Даже я сейчас хочу решить, потому что боюсь потерять тебя. Но я обещала: когда найду, ты сама решишь, подойти ко мне или нет.

Её глаза наполнились слезами.

— Я хочу подойти.

Я протянула руку.

— Тогда иди ко мне. Не к двери. Не к печати. Ко мне.

Она шагнула.

Золотая фигура закричала.

Башня треснула.

Мира вложила свою ладонь в мою.

Тёплую.

Настоящую.

И в этот миг всё изменилось.

Метка детской ладони на моей коже вспыхнула, но не болью. Теплом.

Браслет на запястье раскололся.

Не упал.

Раскрылся.

Из него вырвалась тонкая белая нить и обвила руку Миры.

Потом мою.

Потом потянулась к Люциану.

Он попытался отстраниться.

— Нет.

— Поздно, — сказала я.

Нить коснулась его груди.

Там, где, как говорили, не было сердца.

Люциан вскрикнул.

Зеркала вокруг нас разом показали не прошлое, а настоящее.

Бал в академии.

Студенты танцуют, удерживая музыку.

Рейнар сражается у дверей.

Марта держит Лиру.

Эрик, бледный от потери крови, не выпускает ключ.

Серафина стоит в центре зала, а её тело трещит золотым светом изнутри.

И под всем этим — трон.

Чёрный.

Древний.

С закрытым глазом у основания.

Глаз открылся.

Мира прошептала:

— Она просыпается.

— Кто?

— Не Королева. Та, кого она держала.

Первая Королева вдруг испугалась.

По-настоящему.

Золотая фигура отступила.

— Нельзя.

Я посмотрела на неё.

— Значит, правда была глубже.

Люциан, держась за стену, поднялся.

— Первая Королева не источник проклятия.

— Нет, — сказала Мира. — Она замок.

Тишина рухнула.

Если Первая Королева была замком, то под троном спало нечто, чего боялась даже она.

И моя дочь была ключом.

Не к власти.

К освобождению.

Или гибели.

Башня снова заговорила:

— Один выйдет. Один останется.

Я посмотрела на Люциана.

На Миру.

На золотую фигуру, которая уже не казалась всесильной.

— Нет, — сказала я. — Сегодня выйдут все, кто не пришёл сюда добровольно.

Мира сжала мою руку.

— Я знаю дверь.

Она подняла свободную ладонь.

Зеркальный пол под нами раскрылся кругом.

Не вниз.

Вверх.

Странная вещь: в башне направление не имело значения. Дверь появилась над нами, как люк в небо, за которым звучала музыка бала.

Но до неё было далеко.

Слишком далеко.

Люциан подошёл к нам, шатаясь.

— Я удержу её.

— Кого?

— Королеву.

— Нет.

Он посмотрел на меня с усталой нежностью.

— Ты споришь даже с очевидным.

— А ты слишком быстро предлагаешь себя в жертву.

— Это не жертва. Это задержка.

— Для меня разница существенная.

Мира вдруг сказала:

— Он не останется.

Мы оба посмотрели на неё.

— Я сказала двери: все.

Люциан моргнул.

— Ты сказала двери?

— Она слушает меня.

— Кто?

Мира посмотрела на стены.

— Башня. Ей тоже надоело быть клеткой.

И тогда зеркала начали разворачиваться наружу.

Каждое отражение стало дверью.

В одном — детская.

В другом — бал.

В третьем — коридор академии.

В четвёртом — дворцовая старая башня.

А в последнем — комната, полная детей.

Я перестала дышать.

Дети.

Десятки.

Разных возрастов.

Спящие в стеклянных колыбелях.

Не мёртвые.

Спящие.

Мира посмотрела туда.

— Они ждут, когда их назовут.

Я сделала шаг, но Люциан удержал меня.

— Сейчас не успеем.

— Мы не можем оставить их.

— Если не выйдем, никто не вернётся.

Золотая фигура снова собирала силу.

Первая Королева поднимала корону из света.

— Ребёнок остаётся!

Мира повернулась к ней.

И впервые встала не за меня.

Рядом.

— Я не ребёнок трона.

Голос у неё дрожал, но звучал.

— Я Мира.

Стеклянные колыбели в дальнем отражении вспыхнули.

Одна.

Вторая.

Третья.

Имена начали проступать на стекле.

Не все.

Но некоторые.

Нолан.

Риса.

Эрик.

Лира.

И ещё десятки.

Связанные судьбы.

Украденные линии.

Мира была не единственным ключом.

Она была первой, кто проснулся.

Первая Королева ударила.

Мира подняла руку.

Я подняла свою вместе с ней.

Люциан — свою.

Три силы встретили золото: память, детская кровь и сердце, которое всё ещё билось, хоть и считало себя потерянным.

Золото раскололось.

Дверь над нами распахнулась.

Музыка хлынула вниз.

— Прыгайте! — крикнула Мира.

— Куда?

— Домой!

Люциан схватил меня за руку.

Я схватила Миру.

И мир перевернулся.

Мы падали вверх.

Сквозь свет, зеркала, крики, музыку, треск золота и голоса детей, которые впервые за много лет начинали вспоминать собственные имена.

А потом я ударилась о пол.

Настоящий.

Каменный.

Шумный.

Живой.

Общий зал академии.

Музыка оборвалась на высокой ноте.

Я лежала на полу, прижимая к себе Миру.

Она дышала.

Живая.

Настоящая.

Моя.

Рядом упал Люциан, хрипло выдохнул и попытался подняться, но не смог.

— Все? — спросил он.

Я посмотрела на него и вдруг рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты невозможен.

— Это не ответ.

— Все.

Зал замер.

Каждый смотрел на девочку в моих руках.

Рейнар стоял у разбитой колонны.

Окровавленный.

Бледный.

И когда увидел Миру, меч выпал из его руки.

Он сделал один шаг.

Потом остановился.

Не посмел ближе.

Мира посмотрела на него.

Очень долго.

— Это он? — спросила она тихо.

Я закрыла глаза.

— Да.

Рейнар опустился на одно колено.

Не перед наследницей.

Не перед ключом.

Перед дочерью.

— Я не прошу тебя подходить, — сказал он хрипло. — Не прошу прощать. Я просто… я рад, что ты жива.

Мира спряталась ближе ко мне.

Я не заставила её смотреть.

Никогда больше.

Серафина стояла в центре зала неподвижно.

Золотой свет ушёл из её глаз.

Она смотрела на Миру так, будто видела не девочку, а приговор.

— Вы не понимаете, что выпустили, — прошептала она.

Профессор Эш подняла посох.

— Зато мы поняли, кого вы держали.

Хранители начали отступать.

Но академия закрыла двери.

На стенах вспыхнули имена.

И впервые среди них появилось новое:

Мира Вейр.

Дочь Элианы.

Не ключ.

Не наследница трона.

Дочь.

Мира прочитала и заплакала.

Я прижала её к себе.

Люциан, всё ещё лежавший рядом, тихо сказал:

— Хорошая строка.

Я посмотрела на него.

— Ты ранен.

— Это моя привычка.

— Плохая.

— Рабочая.

Я хотела ответить, но не успела.

Пол под Серафиной треснул.

Из трещины поднялся чёрный свет.

Не золотой.

Не академический.

Другой.

Глубже.

Древнее.

Тот самый глаз под троном открылся уже не в видении.

А здесь.

Серафина закричала.

Рейнар бросился к ней, но его отбросило назад.

Мира вцепилась в меня.

— Мама…

— Что?

Она смотрела на трещину.

— Теперь она знает, где я.

Из глубины поднялся голос.

Не женский.

Не мужской.

Не человеческий.

— Верните ключ.

И стены Академии Ночной Короны ответили треском.