Булад.

Утро началось с горьковатого тровяного аромата волос Куницы, смешанного с запахом войлока, дерева и выделанной мягкой звериной шкуры, которую я стащил с кровати и использовал вместо одеяла. Ощущение стройного женского тела подо мной будоражили и дразнили, не смотря на то, что в паху чувствовалась ноющая пустота.

Воспоминания о ночном безумии напоминали о себе, словно лёгкое опьянение. Я потянулся к обнажённому плечу Куницы, собираясь вспомнить ощущение её кожи под своими губами. Взгляд наткнулся на уже наливающийся синяк на её руке, чуть ниже плеча, и улыбка сама сползла с лица.

Я откинул шкуру, осматривая Лену. Она лежала на животе, поджав под себя ноги, такая чуть перевёрнутая поза эмбриона. На плечах следы моих укусов, на пояснице содранная о ворс ковра кожа...

Уже не первый раз в моей жизни настаёт момент, когда женщина после ночи и моего желания нуждается в защите, отворачивается, скрючивается и молча ждёт, когда я уйду, оставив её хоть ненадолго одну. Но от чего-то именно сейчас во рту разливается вкус полынной горечи.

— Лена, — тихо позвал я, осторожно проводя по её волосам. — Что-то болит?

Идиотский вопрос, и чувствовал я себя идиотом.

— Всё тело, — отвечает она. — Меня тут один Минотавр в центнер весом перепутал с ортопедическим матрасом.

И грациозно потягивается, прогибаясь в пояснице чуть ли не дугой.

Поворачивается ко мне, смотрит в глаза и её лицо каменеет.

— Давай, начинай рассказывать, как всё плохо и было ошибкой, — кривиться она.

А я, словно рыба на морозе, только рот открываю. Слов нет, дыхание в горле застывает, оказывается со спины всё смотрелось ещё очень мягко.

— А по-твоему нет? Всё чудесно? На тебе места живого нет, — запускаю я пальцы в волосы.

— Ааа, вон в чём дело, — загораются её глаза. — Здесь зеркало есть?

— Да, на женской половине, за кроватью. — Отвечаю на автомате я.

— Пошли проводишь, — легко подымается на ноги Лена.

Когда я встаю, она хмыкает, многозначительно опуская взгляд.

— Ну вот, — открываю я створку узкого шкафа, на которой висит зеркало, не обращая внимания на то, что тело не позволяло скрывать проснувшегося желания.

— Чего вот? Вот сам на себя и посмотри, — фыркает Куница, складывая руки на груди.

С учётом, что из одежды на ней ни единой нитки, я готов смотреть только на неё.

— На себя, это вот сюда, — тычет она пальцем в зеркало, явно дразня меня. — И да, извиняться, даже не подумаю. Мне было хорошо, в качестве компенсации могу скинуть денежку на гепариновую мазь и нарисовать йодовую сеточку.

И совершенно не стесняясь своей наготы, пытается пройти мимо меня, нагло виляя задницей, на которой хорошо заметен след от укуса.

— Стоять, — схватил я её за руку, пытаясь собраться и разобраться, что происходит. — Ходишь тут, отвлекаешь.

— Хорошо, стою, сквозняк не создаю. — Смеётся она. — Чего интересного видишь?

Я рефлекторно прикрываю член рукой, как-то не привык себя голышом в зеркале рассматривать. А Куницу это только ещё больше забавляет.

— Я не про это интересное, хотя согласна, внимание сразу привлекает, — ехидничает она. — Но теперь-то, когда никаких отвлекающих факторов больше нет, дойдёт наконец? Или мне потыкать для надёжности и повышения доходчивости?

А я смотрю на себя, на Куницу, снова на себя... Она смеётся, заливается просто, а меня как будто тем самым прикладом приложили.

Шея, плечи, грудь покусаны до синяков, в паре мест запеклась кровь из-за прокусанной кожи. Руки, живот, ляжки и, судя по ощущениям, спина расцарапаны до крови.

— Вооот оно как оказывается, — тяну я эту хищницу к себе. — Кто-то смотрю тоже сдерживаться не умеет? Или не хочет? Ты как думаешь?

— Я думаю, как мы твоей маме это объясним? Подставим Куську? — всё ещё фыркает, но совершенно не выравается из моих рук Куница.

— А тогда с какой целью мы голышом у конюшни бегали? — поднимаю брови я.

Эти шутки, порой откровенные, пропитанные намёками, для меня откровение. И я кайфую от них, от этого настроения, как последний торчок. Лену я заворачиваю в шкуру, которую мама использует вместо пледа ил покрывала на всегда заправленную кровать. И несу в дом. Она так забавно морщится на солнце!

— Иди в душ, а я пойду приберусь на месте преступления, — говорю ей, а сам отпустить не могу.

Вот пока под пальцами её тело, я верю, что это всё на самом деле. Что бывает вот так! А отпущу и проснусь, очнусь... А её нет. Вот такой озорной, хищной, с сытым взглядом, в готором тают искры ночного пламени.

Ушёл я с трудом, и то, после её напоминания, что меня ещё мама ждёт. Все следы нашего пребывания в юрте я тщательно скрыл. На пороге остановился, ещё раз окинул всё взглядом. А перед глазами она, кружится в белом платье и с распущенными волосами.

Куницу я обнаружил на кухне. Она готовила завтрак.

— Нечего лыбиться, яичница это верх моих способностей, — злится она.

Видно тоже не понимает, как себя теперь вести, непривычно ей.

— Никогда не готовила для мужчины? — почему-то мне важно знать, что для неё это утро тоже особенное.

— Я и себя-то такими жестами не балую, — фыркает она. — Твою ж... Вот не отвлекай меня! Видишь, яйцо лопнуло и желток вон весь потёк.

— Да отложи ты свои яйца и иди сюда, — смеюсь я.

— Сам-то понял, что сказал? Я конечно женщина сильная и самостоятельная, возможно действительно излишне, но напоминать мне об этом не самая лучшая идея, — чуть кривится она.

Но на стол ставит две тарелки с аккуратными овальчиками яичницы.

— Заморочилась ведь, — подмигиваю ей. — Могла бы и просто болтунью сделать.

— Что? — смешно хлопает она ресничками. — Блин, а ведь правда! Не подумала.

— Ты серьёзно? — удержаться выше моих сил.

Да и сдерживаться не хочу и не собираюсь. Она как будто этого и ждёт, и разорвать наш поцелуй для нас обоих сложно.

Когда я приехал за мамой, она меня уже ждала. Телята все были живы, здоровы, да и для коров это были уже не первые малыши.

— Надо Лене показать, — сказал я. — Думаю таких мелких телят она точно не видела.

Мама о том как прошла ночь, пока её не было, не спрашивала. Знала, случись что, даже мелочь какая, я бы рассказал. Всю дорогу больше говорила она. А вот за обедом удивления не сдержала.

— Вы замёрзли что ли? Давайте отопление больше сделаю, — и я, и Лена сидели в свитерах с высоким горлом.

— Да мы чуть попозже поедем покатаемся, степи покажу, — сообразил я.

— Ой, да. Степи зимой зрелище удивительное по своей редкости. Направо смотришь снег лежит, на лево всё в снегу. Прямо смотришь, не поверишь, опять снег! — засмеялась мама.

Идея увезти Лену из дома мне понравилась. Поэтому сразу после обеда я собирал с собой термос и перекусить.

— Булад, — спустилась мама сверху. — Ты ключ от юрты не брал? Хотела Лену пригласить, показать пока собираетесь, а на месте ключа нет.

— Он у меня, я вчера показал, на место положить забыл, — вспомнил я про ключ.

— Вчера показал? — улыбка мамы вдруг стала хитрой и понимающей. — Так ты вернулся после полуночи. Что же вы там в темноте смотрели?

— Как во времени перемещаешься, — вместо меня ответила Лена. — Живой огонь конечно многое меняет. Резьба очень красивая, представляю, сколько труда и заботы нужно, чтобы её сохранить. И удивительно, как всё продуманно. Я никогда не подумала бы, что в круглом помещении можно настолько удобно расположить всё необходимое. А почему зеркало спрятано?

— Да чтобы лишнего не отражалось и не запоминалось, — ответила ей мама, на лице которой всё ещё отражались сомнения, но судя по ответу Лены действительно ходили смотреть.

Я рассмеялся, потому что показалось, что мама сильно разочарованна. Но некоторые моменты жизни я всегда оставлял за пределами наших с ней разговоров.