Психологическая слепота возникает из-за защитных механизмов. Ничто человеческое нам не чуждо[18]. Но суть защитного механизма в том, что он воспринимает чувства, мысли и желания как что-то инородное. Мы осуждаем окружающих, которые лгут себе, пытаясь избежать боли, но сами поступаем так же. Мы притворяемся, что у нас не возникают определенные «плохие» эмоции, желания и побуждения. Как говорил психиатр Гарри Стэк Салливан[19], в человеке «гораздо больше человеческого, чем нечеловеческого». Все люди страдают от жизненных невзгод, потерь и смерти и пытаются избежать объективных фактов жизни.

Мы отрицаем в себе обычные человеческие проявления и осуждаем их в других. Например, мы можем говорить: «президент высокомерен», «все богачи жадные», «все бедняки ленивые». На самом деле каждый человек может быть высокомерным, жадным и ленивым, но нам, конечно, больше нравится воображать, что эти человеческие качества обошли нас стороной и присутствуют только в людях, которых мы осуждаем. Но это не так.

Мы все ошибаемся, отрицаем реальность и лжем, все причиняем боль окружающим. Неприятно, но факт. Однако, вместо того чтобы принять этот факт, мы воображаем себя высшими существами, которым чуждо все человеческое, и с этой высоты наблюдаем за прочими людьми, осуждаем их и отвергаем все человеческое в них. Сами того не осознавая, мы осуждаем себя, ведь мы такие же люди.

Любой защитный механизм пытается избавить нас от реальности — внутренней или внешней. Всякий раз, когда мы говорим, что глупо горевать, смешно чего-то хотеть или «бездуховно» гневаться, мы, по сути, совершаем убийство реальности. Умереть можно от одной раны на теле или от тысячи маленьких ран души, совершив психологическое самоубийство.

Встречаясь с другим человеком, мы встречаем другое сердце, другой ум и другую жизнь. Наш домик из фантазий рушится. На это можно реагировать по-разному: можно отпустить ситуацию и принять жизнь такой, какая она есть, а можно отвергнуть другое сердце и другой ум, отнестись к ним с презрением или даже взрастить в себе опасную фантазию: «Если я его уничтожу, я уничтожу и все, о чем он думает». Каждую неделю в новостях мы слышим о фанатиках, которые пытались убить мысли и чувства, а убивали людей.

Я говорю об убийстве как реальном или символическом уничтожении. Убийством могут быть саркастические нападки ученого мужа в ток-шоу, крики скандалящей жены, избиение ребенка родителем. Во всех этих случаях другого человека, мнение или другую часть жизни хотят уничтожить. Но жизнь, как и смерть, уничтожить нельзя.

Еще две тысячи лет назад римский теолог Тертуллиан[20] сокрушался, что «первой реакцией на истину является ненависть». Ненависть пытается заставить реальность исчезнуть, но постоянно терпит неудачу и потому старается сделать это снова с особой жестокостью. Ненависть всегда растет, пытаясь стать больше жизни в своей попытке искоренить ее. Фанатики, убийцы и агрессоры верят, что могут уничтожить мысль, хотя способность мыслить всякий раз рождается заново с рождением каждого ребенка.

Тем не менее во всех поколениях есть семьи, где детей заставляют не думать самостоятельно. Пациенты, пострадавшие от психологической тирании в детстве, часто приносят в психотерапию эту детскую «смерть души»[21]. Они переживают, что психотерапевт заставит их отказаться от своих желаний или что они сами потребуют, чтобы психотерапевт пренебрег собственным мнением, доказав тем самым свое неравнодушие. У таких травмированных детей часто возникает вопрос: «Могут ли мой разум и разум психотерапевта сосуществовать?» Это очень частый конфликт, который мы видим на психотерапевтических сеансах.

Ко мне обратился сорокалетний мужчина из-за проблем в отношениях — и, как часто бывает, «отыграл» эти отношения в контакте со мной. Я заметил, что его отстраненное поведение по отношению ко мне отражает его отстраненные отношения с женщинами, и он разозлился.

— Ерунда!

— Заметили свой сарказм?

— Ну и что? Вы же несете чушь.

— Можете со мной не соглашаться — я не против. Вы же не против, если я с вами не соглашусь?

Он пожал плечами:

— Не против.

— Вот видите, у нас две точки зрения. У вас свое мнение, а у меня — свое. Так и должно быть. Хоть мы находимся в одном кабинете, мы два разных человека и мыслим по-разному. Это же нормально, как считаете?

— Да.

— Если вы считаете нормальным, что у каждого может быть свое мнение, зачем прибегать к сарказму, если в этом нет необходимости?

Он удивился и ответил:

— Не знаю. Я никогда об этом не задумывался.

Буквально через несколько секунд он без моих подсказок спонтанно описал своего отца-алкоголика, саркастичного и жестокого тирана, который его бил. Отец его оскорблял, а теперь он оскорблял меня. Его оскорбительная речь — очевидный барьер, мешающий нормальному общению с людьми, — была окошком в его прошлые страдания. Его поведение рассказало мне его историю еще до того, как он поведал ее словами.

Несмотря на все запугивания агрессоров, жестокость отцов и преступления фанатиков реальность никуда не денется. Мой пациент вырос и стал оскорблять себя и близких — на это его толкнул страх, что оскорбят его. Он стал и жертвой абьюза, и абьюзером, продолжив порочный круг боли, от которой сам пострадал в детстве.

Но несмотря на его пренебрежительное отношение к себе и ко мне, его внутренняя жизнь продолжала существовать под маской пренебрежения. А тревога — верный проводник — все время указывала на ее присутствие и жажду привлечь его внимание. В этом смысле мы никогда не приходим к психотерапевту сами: нас приводят тревога и симптомы в надежде на исцеляющее принятие.

Мы хотим избавиться от внутренней жизни, которая тянет нас в психотерапию. Но наша задача — принимать и выносить себя такими, какие мы есть. Мы все люди: я — это ты, а ты — это я. Мы примиряемся с собой и окружающими, поскольку всем нам свойственно ошибаться, отрицать и проецировать. Что, если, приняв то, что мы отвергаем в себе и проецируем на других, мы обретем долгожданное спасение? Мой пациент понял, что я не его отец и не собираюсь его обижать. Тогда он увидел, что сам причинял зло себе и окружающим. Он смог оплакать свои потери и столкнуться с подавленным гневом на отца. Приняв свою внутреннюю жизнь, он вышел из порочного круга абьюза и отважился снова полюбить.

Общаясь с другими людьми, мы узнаем о существовании других умов, мыслей и убеждений и осознаем, что все мы разные. Наше видение мира и представление о себе не совпадает с чужим. Поняв, что наш образ других людей — это отражение собственных убеждений, а не их сущности, мы теряем уверенность в своей правоте. Нельзя представить живого человека как что-то застывшее и неподвижное. Пациент, который утверждал, что я «несу чушь», на самом деле говорил о себе, а не обо мне. Он забыл, что наши реакции и убеждения всегда указывают на нечто большее.

Осознав, что наше представление о других людях как о непохожих на нас и ущербных всего лишь иллюзия, мы наблюдаем разрушение воображаемых преград между «я» и нашей общей человеческой природой. Но пока мы делим мир на «я и они», отчуждение и одиночество будут отравлять нашу жизнь, принося страдания.