Увидел во сне дракона, значит, жди дорогого сына!
У многих народов есть сказания о том, как появился мир и как появились первые люди. Некоторые из таких сказаний записаны, другие нет. Некоторые из них широко известны, другие не достигали ничьих ушей за пределами общины. К какому типу можно отнести корейские мифы о сотворении мира? Насколько хорошо они были известны обывателям? Кем распространялись и как?
Начать повествование о корейской мифологии необходимо прежде всего с собственной корейской шаманской культуры мусок, которая и сохранила для нас в своих песнях и ритуалах отголоски прошлого. И именно благодаря шаманкам и шаманам мы сейчас знаем хотя бы некоторые из старинных мифов о сотворении мира. Эти мифы передавались в устной форме через шаманские песни муга, исполнявшиеся во время камланий, которые назывались (и называются) кут.
Кут — большое шаманское камлание, ритуал. Во время кута исполняются шаманские песни.
Муга — корейские шаманские песни. Другое название — понпхури. Дословно это можно перевести как «развязывание основы», где пон — «основа», а пхури — форма от глагола пхульда («освобождать», «распутывать»). Иногда понпхури может записываться как пхури.
Мусок — общий термин для всех шаманских практик на Корейском полуострове.
Шаманская традиция в северной и южной частях Корейского полуострова имела особенности, что повлияло на содержание песен и их распространение. Всего на данный момент обнаружены и записаны девять разных сюжетов, которые ученые-фольклористы группируют по месту распространения. Первая группа связана с материковой Кореей, а вторая — с островом Чеджудо. Почему так? Потому что большинство шаманок и шаманов на севере Корейского полуострова при камлании впадали в транс, в то время как на юге общение с духами происходило через песни и танцы, выполнение определенных ритуалов.
Шаманка.
National Folk Museum of Korea
Важно также, каким образом шаман или шаманка могли встать на свой мистический путь: по наследству или благодаря некой болезни духов синбён? На севере Корейского полуострова было меньше наследственных шаманских семей, но больше тех, кто пришел в шаманизм через «синбён». На юге же ситуация полностью противоположная. На юге Корейского полуострова и острове Чеджудо проживали наследственные шаманки и шаманы, которые передавали шаманские традиции своим детям с малых лет. Поэтому и сохранность традиционной шаманской культуры там выше.
Хотя стоит признать, что в ХХ веке, особенно после корейской войны (1950–1953), многие шаманки и шаманы переселялись, а некоторые традиционные практики были утрачены уже в первой половине ХХ века.
Так вот, существуют две группы сюжетов.
Первая группа — мифы о сотворении мира, распространенные на Корейском полуострове. К ним относят восемь разных сюжетов. Эти мифы, исполняемые в песенной форме, корейские ученые собрали в период 1920–1980-х годов, и некоторые из песен сохранились только на бумаге. Эти восемь сюжетов ученые далее группируют в блоки по региональному распространению: четыре северных мифа, три восточных и один, широко известный в западной и центральной частях Корейского полуострова.
Давайте посмотрим, какие это мифы и где они распространены.
[1], [2], [3]
Таким образом, мы видим, что часть песен, записанных фольклористами в 1920–1930-е годы, исполнялись шаманками и шаманами как отдельные ритуальные песни, в то время как другие связаны с большим «Песенным сказом о Чесоке» и дошли до наших дней именно в контексте его нарратива. Впрочем, некоторые из песен (как, например, «Песнь о сотворении мира», 1923, или «Кут совершенномудрого») были исполнены всего единожды, поэтому известно лишь о существовании песни, но не о степени ее распространения по региону.
Что касается второй группы мифов о сотворении мира, то это всего одна шаманская песня. Зато какая! Она называется «Песенный сказ о Небесном владыке» («Чхонджи-ван понпхури»). Песню по-прежнему исполняют во время некоторых камланий, и она широко известна. Почему же ее выделяют в отдельную группу? Потому что песня одна, а вариаций — множество. Разве так бывает? Конечно!
Танец шаманки. Художник Син Юнбок.
Kansong Museum of Art / Wikimedia Commons
Исторически шаманки и шаманы, призывая духа, исполняли песни и танцы для ублажения духа, его развлечения, задабривания. Коммуникация между шаманками и шаманами на полуострове была развита не слишком хорошо, поэтому песни могли изменяться по ситуации. Кроме того, они не были записаны и передавались от шаманки-наставницы «духовной матери» син-омони к ее ученицам и ученикам — «духовным детям» син-тталь. Заучивался текст, заучивались движения. И все же каждое выступление уникально, каждое обращение к духу требовало индивидуального подхода. Да и во время камлания шаманки и шаманы часто так быстро или громко проговаривали текст, что его было трудно разобрать (некоторые современные шаманки признавались, что порой забывали слова или строки и подменяли их другими). Поэтому при отсутствии единого текста песни менялись. Эта практика совершенно нормальна, поскольку ключевая задача ритуала — коммуникация с духом — в большинстве случаев благополучно осуществлялась, несмотря на спонтанные изменения в речитативах.
Так и с «Песенным сказом о Небесном владыке». На данный момент обнаружено двадцать разных вариантов мифа. Самый ранний из них датируется 1930-ми годами, а самый новый — 2017 годом!
Рассмотрим по очереди самые популярные шаманские мифы о сотворении мира и разберем их варианты.
Много сотен тысяч веков назад не было ни неба, ни земли. Было ничто. Был хаос. Беспросветная тьма, бесконечная и безначальная. Из хаоса появился гигант Мирык. Мирык отделил небо от земли и подставил под него четыре медные колонны. Огляделся и, увидев два солнца и две луны, оставил на небосводе одно солнце и одну луну, а лишние светила превратил в звезды.
Довольный результатом, Мирык решил приодеться. Негоже создателю мира разгуливать неглиже. Поэтому из длинных плетей пуэрарии Мирык смастерил одежду. Пока возился с созданием, пока подбирал крой и фасон, проголодался. Вспомнил, что забыл сделать телеги для доставки еды, да и саму еду. Создал тогда Мирык деревья и птиц, цветы и животных. На первое время хватало: можно было есть фрукты и ягоды, что росли повсюду в изобилии. Но творец никогда до конца не доволен своей работой, вот и Мирык подумал, что в этом прекрасном мире не хватает огня и чистой воды.
Конечно, можно было поднапрячься и создать их самому, но Мирык понадеялся, что какие-то умные существа изобрели все до него. Из любопытства хотя бы. Самым умным показался кузнечик. Поэтому Мирык спросил его: «Знаешь ли ты, где найти огонь и воду?» Кузнечик не знал, потому что никогда не задумывался об этом. Он был мал и довольствовался росой и солнечным светом. Поэтому кузнечик посоветовал Мирыку обратиться к лягушке, которая сидела на листе лотоса в пруду, но все обо всех знала и обо всем имела собственное мнение. Такое умное существо наверняка расскажет Мирыку об огне и воде! Но и лягушка не оправдала ожиданий. Она готова была поделиться новостями о мошках и комарах, но огонь и чистая вода совсем ее не интересовали. Напоследок посоветовала лягушка спросить у мыши: та постоянно голодна и потому повсюду сует свой нос. Нашел Мирык крохотную серую мышку. Она чуть не затряслась от страха, увидев гиганта. Но стоило Мирыку объяснить свою проблему, как мышь приосанилась. «Что мне будет, если я помогу тебе?» — пропищала она, давая понять, что владеет ценной информацией. Очень ценной. Такой ценной, что создатель мира должен еще постараться с наградой. Возможно, мышь действительно была умна. А возможно, Мирык перестарался с совершенствованием мира и забыл создать чувство самосохранения у мелких грызунов. Но демиург он был добрый и бескорыстный, поэтому пообещал мыши, что отдаст ей на откуп все хранилища мира. Не то чтобы у него были скрещены пальцы в этот момент, но он искренне не думал, что маленькая мышка сможет много съесть. Зато мышь свои аппетиты знала и такому предложению несказанно обрадовалась. Попросив Мирыка поднести ее к самому уху, она пропищала: «Иди на гору Кымджонсан. Там ты увидишь камень и кусок железа. Стукни их друг о друга — получишь огонь. А что до воды, то в горах Сохасан самая вкусная и чистая». Не обманула Мирыка мышь. Стали для всех доступны огонь и вода.
Захотел тогда Мирык создать людей. В одну руку он взял золотое блюдо, а в другую — серебряное. Распрямился во весь рост, обратился к небу и запел. С неба, словно привлеченные его песней, на блюда упали насекомые. Пять упали на золотое и пять — на серебряное. Миг — и из насекомых появились люди. Из тех, что на золотое блюдо упали, появились мужчины. Из тех, что на серебряное, — женщины. Люди научились готовить пищу и шить одежду, строить дома и заботиться о детях. Мирык радовался, глядя на них. Не было ни зависти, ни зла, ни обид меж ними. Разные семьи, жили они все сообща и заботились друг о друге как о самих себе.
Но появился из пустоты еще один всесильный гигант. Назвался он Сокка. Захотел он править миром, что создал Мирык. Захотел, чтобы подчинялись ему и животные, и природа, и люди. Едва появилась эта мысль в голове у Сокка, появилась она и в мире. Появилась в мире алчность, появилась зависть, появилась корысть. Сокка потребовал у Мирыка отступить и отдать власть ему, но Мирык лишь добродушно усмехнулся. Овладел тогда гнев Сокка — и проявился тотчас в мире.
Понял тогда Мирык, что чем больше раздражается Сокка, тем хуже становится всем вокруг. Поэтому решил Мирык устроить состязание, чтобы выиграл достойный. Если таковым окажется Сокка — пусть будет так. А если проиграет — так и спорить больше не будет. Сокка же, услышав о состязании, мигом возгордился и стал рассказывать о своих талантах. Так появились спесь и тщеславие.
Решили гиганты проверить свою силу. Но как именно? Деревья с корнем рвать скучно, реки вспять поворачивать мокро, горы крушить муторно. Взяли Мирык и Сокка по цепи драгоценной и по кувшину. У Мирыка цепь и кувшин золотые, а у Сокка — серебряные. Каждый из гигантов обвязал кувшин одним концом цепи и, держа в руке другой конец, бросил груз в морские волны. Тут ведь как: и узел завязать надо умеючи, и цепь держать крепко, чтобы кувшин в пучину не унесло. Не сказать чтобы навыки эти были нужны в управлении миром, но Мирык явно знал, что делает, потому что Сокка проиграл. Цепь вдруг натянулась, дернулась, и кувшин затонул, оставив в руках у разъяренного гиганта только несколько звеньев.
Потребовал тогда Сокка реванш. На сей раз, в разгар лета, решено было заморозить полноводную реку Сончхонган. Первым вышел Сокка и стал дуть изо всех сил, пытаясь пригнать облака и холодный воздух. Но река не замерзала даже зимой, и попытки Сокка оказались напрасны. Он едва держался на ногах и тяжело дышал, но Сончхонган не покрылась даже тонкой корочкой льда. Тогда отступил Сокка и вышел Мирык. Не пытаясь бороться с природой, он привел свой разум в состояние покоя и представил перед мысленным взором образ замерзшей реки. И воды Сончхонган, подчиняясь его желанию, обратились в лед. Такой толстый и плотный, что по нему можно было идти, как по полю. Сокка ничего не оставалось, как смириться со своим поражением и убраться во тьму, откуда пришел.
Но гигант не унимался. Он потребовал новое испытание, и Мирык, который не любил спорить, согласился и на этот раз. Чтобы управлять миром, важно понимать ценность жизни. Поэтому договорились Мирык и Сокка вырастить из своего колена по цветку.
Каждый, кто хотя бы раз пытался вырастить цветок из семечка или хотя бы в школе наблюдал за ростом репчатого лука, знает, что это процесс небыстрый. Вот и Мирык прикрыл глаза и заснул, пока из его колена поднимался тоненький росток. Сокка сидел рядом и с завистью смотрел за формированием листьев и бутонов. У Сокка же колено оставалось лысым и гладким, как яичная скорлупа.
Решил тогда Сокка, что хочет Мирык его обмануть, — в современном мире мы бы назвали это проекцией. Но в древнем мире таких слов не знали, хотя благодаря Сокка эмоцию испытывать уже научились. Чем больше Сокка сидел и думал о том, как Мирык зол и коварен, тем больше поднималась в нем ярость. Вскочил тогда Сокка, вырвал расцветший пион и посадил себе на колено, словно и должен он там быть. Мирык проснулся и сразу понял, что произошло.
Сокка гордился тем, что смог выиграть, пусть и обманным путем. Мысленно он хвалил себя за хитрость и не видел ничего в том дурного. А Мирык понял, что устал. Устал соревноваться с тем, кто не умеет проигрывать и ради победы готов пойти на подлог. И пусть не хотел Мирык расставаться с любовно созданным им миром, другого варианта он не видел. Прощаясь с Сокка, Мирык лишь напомнил ему, что у цветка не было корней, потому что цветок был сорван. А значит, он завянет через десять дней и не сможет никогда расцвести. То же будет и с миром, если Сокка будет нести в него гнев, злость, алчность, зависть, обман и другие темные чувства.
Но Сокка лишь посмеялся над Мирыком. Время же подтвердило, что Мирык был прав, — но он ушел, и всем и сейчас управляет безнравственный Сокка.
У этой песни нет хорошего конца. Напротив, она подтверждает тяготы человеческой жизни и несовершенство мира. Почему так? Потому что такова реальность. В том числе того мира, в котором жили крестьяне, поклонники шаманизма. Обратим внимание на имена двух гигантов — Мирык и Сокка. В данном случае они не имеют специального значения, но в буддийском контексте Мирык — это будда Майтрейя, а Сокка — Шакьямуни.
Мирык / Майтрейя нам еще неоднократно встретится на страницах книги. Это будда грядущего, который появится, когда учение Будды Шакьямуни будет забыто. Он почитается всеми школами буддизма как учитель человечества, который установит эпоху мира, любви и процветания, пребывая сейчас на небесах Тушита. А то, вы видите, не справляется, судя по этой песне, Сокка.
Каменное изображение стоящего бодхисатвы Майтрейи. Храм Кванчхокса.
National Folk Museum of Korea
Влияние буддизма на шаманские практики начинается уже в первых веках нашей эры, поэтому неудивительно, что и имена будд проникают в шаманские песни. При этом зачастую буддийский контекст в шаманских практиках размывается либо приобретает дополнительное семантическое наполнение. Как в данной ситуации: Будда Шакьямуни — это и есть основатель буддизма, духовный учитель и центральная фигура всей религии. Однако в песне мы видим его как антипода Мирыку / Майтрейе. Это не означает, что в шаманизме Будда всегда воспринимался негативно. Вовсе нет! Иногда (как у Шекспира: «Что значит имя?») это лишь обозначение еще одного героя.
Но обратим внимание, что если считать Мирыка буддой Майтрейей, то его уход оказывается временным. Когда Сокка совсем перестанет справляться с человеческими тяготами, то Мирык / Майтрейя вернется и, уничтожив тьму и хаос, снова создаст новый мир. Это ожидание мы будем видеть и в других историях.
Теперь перейдем к следующему мифу. Может быть, что-то вам покажется похожим — это неслучайно! Мифы существовали в устной традиции и влияли друг на друга.
Давным-давно, когда начался только первый круг первого цикла времен, в первый день первого месяца появилось бескрайнее небо. На второй день второго месяца второго года возникла земля. Сначала они соприкасались, но со временем зазор между ними все рос, пока не стали небо и земля различны. Но небо не забыло о земле. Оно посылало на землю дождь, посылало росу. Земля впитывала их и давала жизнь всему сущему.
В темном мире появились первые звезды. Еще тусклые, они никак не могли осветить мир. И тогда появился… петух. Конечно же, это был небесный петух на специальном небесном насесте. Он кукарекал изо всех сил, и небо на востоке стало светлеть. Тогда Небесный владыка решил помочь миру и послал два солнца и две луны.
Послать послал, а ценные указания дать забыл. Или, как сейчас правильнее, промпт не дал. И как пришли светила парами, так парами они и выходили на небосклон. Днем два солнца, а ночью две луны. Поэтому днем было слишком жарко, а ночью — слишком холодно. Небесный владыка явно любил игры на выживание, поэтому больше в дела нового мира не вмешивался. Тем временем в этой безумной чехарде появлялись растения, животные и в конце концов — люди. Приспособились они к постоянной смене температуры, но оставалась еще одна сложность: все в этом мире умели говорить. И растения, и животные, и, конечно, люди. Шум, гвалт, гомон. В этой суете не сразу и заметишь, что мертвецы на тот свет не уходят. И не потому, что у них остается большое важное дело, как в традиционных историях о призраках, а потому, что нет «того света», не сделали его. Небесный владыка подустал от шума и перенаселения и собрался было создать «тот свет», но оказалось, силы его простирались исключительно на небесные чертоги. А земля осталась сама по себе.
Небесный владыка в этой истории ни в коем случае не злодей, поэтому, обнаружив ограничение своих возможностей, стал думать, как его преодолеть. И однажды приснился ему сон. В этом сне сияли на небе пара солнц и пара лун. Смотрел-смотрел он на них во сне да и проглотил из каждой пары по одному светилу. Проснулся Небесный владыка и понял, что сон тот особое значение имеет. Но думают великие люди нестандартно. Обычный же человек как: приснится сон о том, как избавиться от одной из бед, — так сразу проснется, ноги в руки и бегом творить гармонию. Небесный же владыка потому и владыка, что подумал не о сиюминутном решении, а о долгосрочном: решил он, что нужны ему два сына. И одного из сыновей он пошлет управлять миром живых, а другого — миром мертвых. Профессионалом делегирования был Небесный владыка.
Поэтому, отложив в сторону дела насущные, занялся потенциальный жених подбором кандидаток себе в жены и будущим детям в матери. По основному критерию — жить на земле — подходило много девушек, но выбрал Небесный владыка скромную и красивую девицу Чхонмэн. Жила она одна-одинешенька в бедной хижине и, когда спустился к ней Небесный владыка, ужасно смутилась. Ни рисинки нет на ужин, а тут еще и гость необыкновенный! Поспешила Чхонмэн к соседу, богачу Сумёну.
По дороге на свадьбу. Картина из альбома жанровой живописи Ким Хондо.
National Museum of Korea
Сумён одолжил ей рис, но в мешке почти половина оказалась песком. Лжив был Сумён и крайне жаден. Вернуть-то Чхонмэн должна была рис чистый! Знала об этом Чхонмэн, да выбора не было. Гостю в доме не откажешь, а с долгами она как-нибудь разберется. Промыла Чхонмэн рис не один и не два раза. Вымыла почти весь песок и из остатков риса приготовила кашу. Небесный владыка приступил к трапезе, но романтический момент так и не наступал. Каша скрипела на зубах, на языке оставался посторонний привкус. Небесный владыка и не знал, что хуже: взять в жены хозяйку плохую или скаредную. Задавал он вопросы так и эдак, и Чхонмэн призналась, что рис дал ей сосед. Рассказала и о его скупости, бесчестии и зависти. Вошла в раж и вспомнила все темные дела детей и жены его. Небесный владыка не знал, что люди могут быть настолько злы. Рассвирепел он и решил уничтожить Сумёна и его семью, надеясь искоренить зло на земле. Призвал вестников грома и молнии, духа огня и приказал разобраться с Сумёном и его семьей. Тотчас в очаге дома поднялось пламя и стало сжирать изнутри комнату за комнатой. В небе сверкнула молния и ударила в Сумёна, изжарив его до самых костей. А члены семьи Сумёна в одночасье обратились в насекомых!
История умалчивает, преподнес ли Небесный владыка девице Чхонмэн подарок на свадьбу, но как минимум от долгов ее он избавил. Однако счастье молодых длилось недолго: Небесный владыка вскоре покинул Чхонмэн и вернулся на небо. Как мы помним, спускался он на землю не из-за большой любви, а прагматизма ради. Но урок с лишними светилами научил его давать внятные ценные указания, поэтому Небесный владыка проинструктировал Чхонмэн, что родятся у нее два сына и одного следует назвать Тэбёль-ван, а другого — Собёль-ван. «Большое разделение» и «Малое разделение». А как подрастут дети, пусть приходят. В качестве отцовского наставления и грин-карты передал Небесный владыка им два тыквенных семечка.
Инструкция была четкая, и родила Чхонмэн двух близнецов. Старшего назвала Тэбёль-ван, а младшего — Собёль-ван. Хотя они не знали, кто их отец, вели себя они всегда достойно и уважительно. Росли, учились, старались не лезть лишний раз в драку и с малых лет тяготели к рациональному мышлению. В один из дней обратились братья с вопросом об их отце к Чхонмэн. Она не стала придумывать истории о заезжих торговцах и аристократах, а сразу сказала, что отец их — Небесный владыка, и вот семечки в доказательство. В первый день нового года братья посадили семечки в почву, и вскоре оттуда показались длинные ростки, которые устремились к небу. Тэбёль-ван и Собёль-ван поднялись по ним и встретились наконец с отцом.
Небесный владыка к тому времени уже продумал наперед, что старший сын, Тэбёль-ван, станет управлять миром живых, а младший, Собёль-ван, возьмет на себя мир мертвых. Но Собёль-ван не оценил открывающиеся перспективы и попросил пересмотреть план. Он предложил брату сойтись в интеллектуальном споре. Кто выиграет, тот и будет управлять миром живых. Умный же должен быть человек, не пенек трухлявый.
Тэбёль-ван, конечно, подозревал, что игру младший брат предложил именно для того, чтобы в ней выиграть, но мама с детства твердила, что младшим надо уступать. И Тэбёль-ван согласился, но с условием, что будут они разгадывать загадки, — и чур он задает. Собёль-ван согласился и чуть в ладоши не захлопал от радости.
«Какое дерево всю жизнь не роняет листья, а какое роняет?» — зашел Тэбёль-ван нестандартно, с ботаники. Но младший брат тоже проводил в огороде много времени, поэтому нашелся с ответом: «Не роняют деревья с короткими междоузлиями, а роняют — с полыми стволами». Тэбёль-ван парировал: «Бамбук и тростник тоже полые внутри, но листья у них не осыпаются». Умолчав о правильном ответе, Тэбёль-ван уже решил было, что игра закончена, но младший брат попросил дать ему еще один шанс. А мы помним, что Тэбёль-ван был старшим и потому не мог не уступить.
«Отчего трава на холме растет медленнее, чем в низине?» Еще один вопрос из области ботаники, и снова Собёль-ван спешит с ответом: «Весной, когда дует ветер и идут дожди, землю с холмов смывает вниз, оттого трава на высоте растет хуже». Да, Собёль-ван смыслил в вершках и корешках. Но Тэбёль-ван знал, что побеждает самый парадоксальный ответ, поэтому парировал: «На голове человека волосы вырастают длинные, а на ступнях почти не растут». Младший брат понял, что проиграл.
Но не отступил. Он предложил Тэбёль-вану еще одно состязание — на сей раз перейти от теории к практике. Мир живых требует знаний о том, как о жизни заботиться, а потому Собёль-ван предложил вырастить цветы. Братья взяли семена цветов и два кувшина — серебряный и латунный. Ждать пришлось недолго. Скоро проклюнулись зеленые ростки и появились первые крохотные листочки. Цветок Тэбёль-вана рос и рос, и скоро на длинном стебле появились бутоны. Цветок же Собёль-вана зачах и засох. И вновь младший брат проиграл.
И вновь не отступил. Он предложил Тэбёль-вану еще одно испытание, — как говорят, «последнее-распоследнее». И Тэбёль-ван снова не отказал. Испытание называлось «Кто быстрее уснет», и, конечно, старший брат постарался выиграть и здесь. Тэбёль-ван заснул глубоким сном, а Собёль-ван, который только притворился спящим, открыл глаза и подменил цветы. Свой, чахлый и сухой, он поставил на место пышного цветка Тэбёль-вана. Уже празднуя победу, Собёль-ван поднял шум и разбудил старшего брата. Едва тот увидел кувшины, как сразу понял, какие на самом деле в испытании были правила. Но спорить не стал и отправился в новый мир мертвых, где предстояло еще устанавливать порядок, налаживать быт и бюрократию. Действительно, не младшего брата это дело.
Прощаясь, Тэбёль-ван предупредил Собёль-вана об опасных людях, которым не стоит верить: о ворах и разбойниках, об обманщиках, об убийцах и клеветниках. Собёль-ван уже предвкушал, как станет управлять миром живых, и едва слушал брата. Он ожидал почести и славу, пиры и поклонение. Но стоило спуститься на землю, как Собёль-ван искренне пожалел, что вмешался в план Небесного владыки. Хаос на земле был невероятный! На небосклон всходили два солнца и две луны, поэтому было то слишком жарко, то слишком холодно. Все живые существа разговаривали — и люди, и животные, и даже деревья! Нельзя было приготовить обед, не став чьим-то мучителем. А некоторые звери и сами были рады пугать людей, обещая жестокую расправу. Повсюду творилось беззаконие: люди убивали и грабили друг друга, причиняли друг другу зло и радовались этому. Но хуже всего было то, что бок о бок с живыми постоянно жили мертвые, которые не знали, что они мертвые, и не хотели уходить.
Собёль-ван пытался справиться с ношей, которую сам на себя и навесил, но это оказалось слишком трудно. Он мог справиться с малым делом, но не понимал, как может помочь всему миру. Поэтому пришлось ему идти каяться к старшему брату, который в полупустом мире мертвых уже начал наводить порядок. Собёль-ван боялся, что Тэбёль-ван станет насмехаться над ним из-за неудачи, но Тэбёль-ван спокойно занял его место и стал спасать ситуацию, как и должен делать старший брат.
Начать Тэбёль-ван решил с лишних светил. Тех самых, что когда-то создал Небесный владыка, да не мог потом убрать. Тэбёль-ван взял лук и стрелы и утром одним метким выстрелом сбил одно из солнц, а ночью — одну из лун. Тут же воцарилась в природе гармония, и люди больше не мучились от жары и холода.
Шаманская картина ирвольсиндо с изображением божеств солнца, луны и звезд.
Jeju National Museum
Следом Тэбёль-ван решил отделить людей от животных и растений. Только людям он решил сохранить язык, чтобы они могли создавать и передавать свои знания и культурные традиции. Для этого он собрал сосновую кору, высушил ее, растер в порошок и рассыпал по земле. Тотчас стало тихо — только люди сохранили речь, а животные и растения онемели.
Оставалась третья сложная задача — отделить живых от мертвых. Для этого Тэбёль-ван взял весы. На одной чаше лежали сто кын, что в современной мере можно приравнять к пяти-шести килограммам. На другую же он помещал всех взрослых людей по очереди. Чей вес был меньше ста кын, того Тэбёль-ван считал духом и отправлял в мир мертвых. Чей вес был больше ста кын, признавался живым.
Так наконец воцарился в мире порядок. Тэбёль-ван стал управлять миром живых, а его младший брат, Собёль-ван, как и задумывал Небесный владыка, спустился в мир мертвых и помогал каждому в его проблеме.
Это был второй корейский миф о возникновении мира, тоже шаманская песня. Читая ее, скорее всего, вы испытывали сильное дежавю. Как же так? И два брата, и испытания, и нечестная победа! Разве что конец отличается. В первом мифе Мирык уступает место Сокка, а во втором мифе Собёль-ван понимает ограниченность своих возможностей и просит Тэбёль-вана занять надлежащую ему роль.
Кроме того, в первом мифе гиганты не участвуют в жизни людей. Они именно демиурги и создают как материальные объекты, так и эмоциональный диапазон человеческой души. Во втором же мифе Небесный владыка принимает минимальное участие в построении жизни на земле и контроле над ней. Более того, он берет в жены земную девушку! Обратим внимание, что, хотя Небесный владыка и карает богатого соседа Чхонмэн, он никак не искореняет корысть и обман в мире. Эти человеческие характеристики появляются сами собой как двойственность жизни: если есть скромность, будет распущенность, а забота о ближнем превратится в корысть и расчет.
Сейчас мы познакомились с классической историей о Небесном владыке и его детях. А теперь давайте посмотрим на шаманскую песню острова Чеджудо, которая была записана в 1937 году[4]. Я передам ее содержание в прозе.
В мире людей жил богач Сумён, и был он крайне порочен. У него было девять лошадей, девять быков и девять свирепых собак. И хотя он унижал людей, они не могли ничего с ним сделать. Как-то предстал во сне Сумён перед Небесным владыкой и высокомерно заявил: «Да разве сможет в этом мире кто-то меня поймать?»
Небесный владыка удивился таким словам и сам спустился в мир людей. Он явился духом на зеленую ветвь ивы у ворот дома богача и приказал десяти тысячам призрачных воинов наслать дурные знамения. На крыши домов забрались быки и стали топтать черепицу и солому. Корзины и горшки, будто обретя ноги, стали перемещаться по двору. Но богач Сумён даже не испугался.
Тогда Небесный владыка обмотал голову Сумёна той же повязкой, что была у него самого на голове. Переложил тяготы всего мира на корыстного злодея. И заболела у Сумёна голова так сильно, что велел позвать он палача: «Ах, как сильно болит! Возьми топор и помоги мне!»
Ни извинения, ни оправдания. Так Небесный владыка понял, что голова головой, а Сумён в делах своих не раскается. Поэтому вернул он повязку на свою голову и крепко задумался, что делать. Выходило, что не наказать Сумёна в один день, — пришлось стать человеком на время и искать себе приют. Но был Небесный владыка неприхотлив в быту, потому решил переночевать в домишке по соседству, что принадлежал старухе Пэкчу.
«Я тут переночую», — поставил он перед фактом хозяйку дома, но старуха покачала головой: «Этот дом слишком беден для Небесного владыки». Но Небесный владыка ответил, что ему достаточно и соломенной подстилки. Старуха Пэкчу вновь покачала головой: «У нас даже нет плошки риса». Тогда Небесный владыка направил ее к Сумёну и сказал, что самому владыке богач не откажет. Так и вышло: Пэкчу приготовила рис, угостила им Небесного владыку и его десять тысяч невидимых воинов.
Ночью, когда Небесный владыка уже спал, его волос коснулся яшмовый гребень. Он проснулся, но виду не подал. Лишь спросил утром, кто это был.
«Это моя дочь», — ответила старуха Пэкчу и позвала ее. Вошла девушка, красивая, как небожительница. Небесный владыка не мог отвести от нее глаз. И стали с тех пор Небесный владыка и дочь старухи жить как муж и жена. О Сумёне все и позабыли.
Но длилось счастье всего три дня, а затем Небесный владыка собрался в свои чертоги. Закончился отпуск, закончилась командировка. «Как же мне жить без Вас? Как быть, если у нас будут дети?» — волновалась дочь старухи. «Ты, моя жена, — отвечал ей владыка, — будешь править земным миром, как Паги-ван. А когда у тебя появятся дети, назови их Тэбёль-ван и Собёль-ван. Я оставлю для них семена, по которым мы сможем найти друг друга. Скажи, чтобы посадили они эти семена в день быка первого лунного месяца. На четвертый день протянутся лозы до самого неба. Там я их и встречу».
На этом и распрощался владыка с дочерью старухи. А девица действительно год спустя родила двух сыновей. Когда им было по семь лет, явились они к матери и спросили, где их отец. «Он Небесный владыка, — отвечала им она. — Возьмите эти семена тыквы и посадите их в день быка в первый лунный месяц, тогда сможете вы его увидеть».
Так дети и сделали, и на четвертый день к самому небу потянулись лозы. По ним поднялись братья на самый верх, где и встретили владыку. Он не бросился с расспросами о том, как жили они эти годы, — и так следил за каждым их шагом. Но все же, хоть и знал, кто они такие, напустил суровый вид и стал расспрашивать, как зовут братьев и откуда они родом.
Когда назвались Тэбёль-ван и Собёль-ван, поведали о своей матери и чудесных тыквенных семенах, то наконец Небесный владыка принял их как детей своих. Но оказалось, вместо семейного ужина и прогулок по императорским чертогам ждет их работа — тяжелая и вечная. Пожелал Небесный владыка, чтобы дети его стали ответственны за судьбы людей в мире живых (за удачу и несчастье, добро и зло, правосудие и наказания) и гармонию в мире мертвых, потому что дети Небесного владыки не могут быть обычными детьми: не для того их создавали.
А чтобы сохранить иллюзию выбора, решил Небесный владыка провести испытания. Дал он им серебряные горшки и семена: «Чей цветок расцветет — тот будет управлять миром живых. А тот, у кого зачахнет, — миром мертвых». Братья посадили семена, и поднялись цветы. У Тэбёль-вана в горшке скоро оказался прекрасный пион, а у Собёль-вана — сухой и чахлый стебелек, потому повелел Небесный владыка старшему сыну управлять миром живых, а младшему — миром мертвых.
Но Собёль-ван негодовал. Он хотел остаться в мире живых, чтобы наказать Сумёна, который все еще мучил людей и богател за чужой счет. Собёль-ван знал, что его брат, Тэбёль-ван, слишком добр и не сможет, как подобает, покарать злодея.
«Старший брат, давай поспим перед долгой дорогой», — предложил Собёль-ван. Тэбёль-ван согласился, и братья расположились в одной из комнат небесного дворца. Серебряные горшки стояли тут же, рядом с их ногами. Дождался Собёль-ван, когда заснет старший брат, и подменил горшки. Через некоторое время он разбудил Тэбёль-вана и указал, что цветок-то его завял. Но Тэбёль-ван тут же понял уловку брата. Погрозив тому, он попросил больше не обманывать, потому что, если Небесный владыка узнает, обязательно накажет.
Собёль-ван извинился и предложил сыграть в загадки. Тэбёль-ван согласился и приготовился отвечать. «Почему зимой лепестки камелии не осыпаются, а при увядании опадает сам цветок?» — «Они не опадают, потому что полые внутри». — «Почему тогда опадают листья бамбука, если бамбук тоже полый?» Тэбёль-ван не знал ответа. «Почему зерно плохо растет в горах, но хорошо — на полях внизу?» — «Вниз течет с гор вода, поэтому зерно в полях хорошо растет». — «Значит ли это, что то, что наверху, хуже, чем то, что внизу?» Тэбёль-ван снова не нашелся с ответом и признал свое поражение.
Собёль-ван тихо произнес в ответ: «Брат, если ты выше и старше, но не справляешься, разве не будет хорошо, если смогу справиться я, кто ниже и младше?» Тэбёль-ван замолчал, а потом кивнул: «Хорошо, управляй миром живых, а мне достанется мир мертвых. Пусть наши цветы так и останутся перепутаны».
Когда Собёль-ван стал управлять миром живых, он сразу направился к дому богача Сумёна. «Ты слишком много творил беззакония и мучил людей. Я не прощу тебя». С этими словами Собёль-ван создал помост и топор. Своими руками он заточил острие и сам казнил Сумёна. Но и этого ему показалось мало — он раздробил кости и плоть злодея и развеял их по ветру. Они разлетелись как комары, мошки, клопы и мухи. После того как был казнен Сумён — да так, что и следа от него не осталось, — Собёль-ван стал учить людей вести себя правильно и различать добро и зло. Так мир людей остался в руках младшего брата.
От оригинального мифа остались братья, рожденные от союза земной девушки и Небесного владыки, и человеческое зло, воплощенное в богаче Сумёне. При этом Небесный владыка показан не как демиург, а как некий сильный дух, который стремится к установлению гармонии, но не готов брать на себя роль судьи. Именно младший брат, Собёль-ван, чей цветок засох, оказывается способен на управление миром, поскольку понимает значение жизни и смерти и готов брать на себя сложные решения.
Обратим внимание, что эта версия песни была записана в Колониальный период (1910–1945), когда Корея была японской колонией Тёсэн. В этот период постепенно уничтожалась традиционная корейская культура, в том числе шаманские практики. Поэтому в данном случае, как мне кажется, можно говорить и о том, что песня прямо указывает на невозможность достижения блага для всех без жертв и что идеальный гармоничный мир невозможен, поскольку изначально один из братьев был готов к обману во благо. Кроме того, этот эпизод оставляет и философское послевкусие: насколько далеко можно зайти ради великой идеи? Корейские борцы за освобождение, в числе которых, например, Ан Джунгын (1879–1910), считали, что достижение цели оправдывает любые средства.
И прежде чем перейти к следующему мифу, посмотрим еще одну шаманскую песню, которую можно перевести как «Слова чаши с подношением» («Сиру маль»). Она существует в одном экземпляре и первый раз записана в 1937 году, опубликована позднее — в 1980-х. Я снова запишу ее в прозе.
Сиру.
National Folk Museum of Korea
Развлеку я сейчас великих гостей! Гостей, что прибывают на зов чаши с подношением! Духи деревни, духи города. Развлеку их сейчас! Приходят они с семью звездами Восточной Медведицы, семью звездами Южной Медведицы, семью звездами Западной Медведицы, семью звёздами Северной Медведицы, Венерой, Вегой и Альтаиром![5]
Когда пришел владыка Семи звезд? Когда на дубах росли хлеба, а на кустарниках — рис. Когда птицы в небесах и животные в лесах все могли говорить. А люди говорить не могли.
Тогда владыка Семи звезд из Небесных чертогов спустился в Земные чертоги и захотел посмотреть на дома и жителей в них. Луна, что поднималась на востоке, тогда тонула в речных водах на западе. По дорогам ходили звери, а в воздухе летали насекомые. Повсюду была жизнь, а вот домов жилых нигде не было. Но вот где-то на горизонте забрезжил огонек.
«Слуги мои, вы все слышите и везде бываете, — обратился владыка Семи звезд к животным, растениям и мошкаре. — Что там за свет вдалеке?» Отвечали ему его земные глаза и уши, что это дом девицы Мэхва[6], что стоит на сливовом поле. Приказал владыка Семи звезд повернуть лошадей и отправиться туда.
Вот добрался он до дома девицы Мэхва посреди сливового поля. Посмотрите только, как красива девица и почтительна! Приказала она привратникам отпереть замок и открыть ворота. На востоке в то время стоял мороз, на юге были холодные ночи. А в доме ее постель без постели и подушка без подушки. Провел владыка Семи звезд ночь в комнате девицы Мэхва.
В первую стражу[7] ей приснилось, что солнце взошло над ее правым плечом. Во вторую стражу ей приснилось, что луна взошла над ее левым плечом. В третью стражу ей приснилось, что синие и желтые драконы переплелись — и казалось, поднимаются они к Небесным чертогам.
Прошла ночь, тонкая полоска рыже-розового восхода показалась над восточной стороной. Владыка Семи звезд уже собирался уходить, когда девица Мэхва попросила растолковать для нее эти сны.
«Солнце, что появлялось над твоим правым плечом, — моя звезда судьбы. Луна, что появилась над твоим левым плечом, — твоя звезда судьбы. А два дракона — это знак того, что отныне ты носишь наших сыновей».
Ушел владыка Семи звезд, а девица действительно оказалась беременна. Она старалась заранее дать своим детям все самое лучшее. Не оставалась в дурных местах, не слушала пустых речей, не смотрела на отвратительное, не ела неаккуратно нарезанное, не стояла на одной ноге, не лежала на боку — и родила, как положено, через десять[8] месяцев. Старшего сына назвала она Сонмун, а младшего — Хумун. Фамилию им дала Сонсин, что значило «звездный дух».
В один или два года они научились ходить, в четыре или пять — говорить. А чуть позже пошли в школу. Но другие дети дразнили их безотцовщиной, и братья, не стерпев, однажды пришли к матери: «Мама, даже насекомые и животные знают, кто их мать и кто отец[9]. Почему же мы не знаем?»
Рассказала тогда госпожа Мэхва, что давным-давно спускался из Небесных чертогов владыка Семи звезд в свои Земные чертоги, хотел узнать о людях и их жизнях. А как стемнело, заночевал он в ее доме — так братья и появились на свет.
Когда Сонмун и Хумун узнали о своем происхождении, то захотели познакомиться с отцом. А раз они наполовину божественные дети, то поднялись они на темных грозовых облаках к небу, пересекая мосты-радуги и ориентируясь на маяк — Полярную звезду. Затем пересели на белые облака и оказались в Небесных чертогах. Отыскали они владыку Семи звезд, и тот расспросил их, как зовут и какая их фамилия. Все рассказали братья, и признал в них владыка Семи звезд своих сыновей.
Так Сонмун стал управлять Великой Хан, а Хумун — Малой Хан[10]. В те времена были на небе две луны и два солнца. И тогда братья натянули стрелы на железные луки и сбили одно солнце и одну луну. Солнце повесили в одном дворце, а луну — в другом. И поклонились Будде в обоих дворцах[11].
Так и мы во всей Корее, к востоку от северного и южного морей, в любом городе и любом селении, вверяем себя духам.
Эта песня относится к типу песен-приглашений чхонбэ. Шаманы и шаманки исполняют их для того, чтобы вовлечь духов в беседу. Бывают также песни-откровения, просьбы и благодарности[12]. Песня выполняет развлекательную функцию, что мы видим сразу в первых строках. При этом сюжет явно напоминает «Песенный сказ о Небесном владыке»: в центре истории — встреча божества со смертной девушкой, в результате чего появляются два брата, которым предстоит править некоторой частью мира. Конфликта в песне как такового нет, нет и испытаний. Зато есть бесправное положение женщины, которое оправдать можно только необходимым для сюжета функционалом: союз небесного и земного нужен для рождения героя-мироустроителя. Или, как во всех мифах выше, пары героев-мироустроителей.
Отдельно остановлюсь еще на солнце и луне, которые восходят за плечами Мэхва. Это популярное изображение женского духа-хранителя на шаманских картинах мусиндо. Таким духом могут быть как представительницы драконьей семьи, так и духи-хранительницы домашнего очага и запечатленные покойные шаманки, которые, как считается, помогают своим потомкам. Женщина обычно занимает центральную часть картины. Она одета в корейскую традиционную одежду ханбок, и за правым и левым плечами у нее солнце и луна. Кроме того, подобное положение, когда оба светила есть на картине, встречается нам на королевских ширмах «Солнце, луна и пять горных пиков» («Ирволь обондо»). Ширма ставилась за троном, и по центру, между солнцем и луной, которые оказывались как раз над плечами, сидел правитель государства. На картинах и на ширме, кроме солнца и луны, никогда нет указания на время: нет тени, нет бликов, нет объема. Это статичное положение, которое показывает контроль того, кто в центре, — будь то король или дух, — над временем и пространством[13].
Ширма с изображением солнца, луны и пяти горных пиков («Ирволь обондо»). Обычно ставилась за троном правителя и символизировала его центральное положение относительно пространства и времени.
National Palace Museum of Korea
В этой песне, как и в других песнях ранее, присутствуют лишние светила: два солнца и две луны. Подобный образ всегда характеризует нарушение естественного природного цикла и миропорядка, а значит, требует героя-мироустроителя. Хотя в пересказе «Песенного сказа о Небесном владыке» я подтруниваю над тем, что Небесный владыка сам ошибся в числе солнц и лун и переложил исправление своей ошибки на чужие плечи, на самом деле тут спрятано испытание. Только тот, кто может избавить мир от лишних светил, способен упорядочить хаос. На дисгармонию в корейских произведениях нам могут указывать неожиданные засуха или ливни: в первом случае — переизбыток энергии ян, а в другом — энергии инь (по-корейски читается как «ым»). Хотя в некоторых мифах Чеджудо парные светила — это не результат хаоса в управлении, а естественный ход вещей.
Другая популярная интерпретация появления лишних светил и затем избавления от них заключается в собственном развитии человеческой деятельности. Первые шаманские представления складываются, судя по всему, в бронзовый период — около X века до н. э. и позднее, — и человеку еще предстояло справляться с природой и подчинять ее себе. Избавление в мифах от лишних солнца и луны, которые создают то жару, то холод, может быть отражением того, как человек становится более самостоятельным и менее связанным с природными катаклизмами. Эта точка зрения также согласуется с нежеланием Небесного владыки решать проблему самостоятельно: его дети, люди, уже достаточно сильны, чтобы справиться с задачей.
Теперь перейдем к заключительной песне — «Песенном сказе о Чесоке», который связан с другими мифами о создании мира большим камланием-кут. Сказ существует в разных вариантах, да и с самим Чесоком не все ясно. Но когда речь идет о периоде «все получилось из великого ничто», трудно быть уверенным в деталях.
Фабула, то есть последовательно и в хронологическом порядке выстроенные эпизоды этой песни, легко укладывается в идею «девушка встретила монаха — монах чудесным образом заставляет девушку забеременеть — у девушки рождается ребенок». Вопрос в том, на каком из этапов появляется Чесок, кто он такой и сколько их — Чесоков — вообще бывает. Начнем с самого популярного сюжета.
Чесок — юноша-сирота. Он живет в доме у своего дяди, а от родителей унаследовал ряд волшебных особенностей, о которых даже не подозревает. К счастью, у него нет шрама в виде молнии на лбу и одержимого темного лорда в анамнезе. Всего лишь отец был божеством, а мать — дочерью дракона. Чесок красив, талантлив и умен, а также добр и справедлив. Он во всем помогает своему дяде, и тот относится к нему как к сыну.
Как-то раз Чесок отправился в горы за хворостом. Практика абсолютно для средневековой Кореи нормальная, разве что из-за обилия тигров в горах не все возвращались. В пути Чесок встретил монаха-странника. Буддизм вдохновил юношу, и, испросив разрешения у дяди, он поселился в буддийском храме. Там он стал одним из самых усердных послушников, проводя дни и ночи в служении Будде.
Жила в то время прекрасная Тангым. Добрая и скромная, она слыла одной из самых достойных девушек на выданье. Многие отправляли свах в ее дом. Но Тангым не спешила замуж, потому что хотела как можно дольше заботиться о своей семье. Отец и мать тоже не торопили ее.
Чесок слышал о Тангым от мирян, что заезжали в буддийский храм. Хотя буддийские монахи не должны интересоваться женщинами, Чесоку очень хотелось взглянуть на Тангым. Поэтому он молил Будду о возможности — и чудо свершилось. В то время буддийские монахи ходили по домам и собирали пожертвования для храма. И посетить дом Тангым выпало именно Чесоку.
Он старался держаться строго и отчужденно, как подобает монаху, но сам едва мог справиться с волнением. Тангым казалась совершенством. Белая кожа, изящная шея, легкий румянец на щеках и застенчивая улыбка. Как она говорила, как ходила, как кланялась — в каждом жесте и движении сквозила грация. Тангым тоже смущалась и не смела поднять на гостя взгляд. Было тут дело в конфуцианских нормах или симпатичный буддийский монах действительно приглянулся девушке — это мы уже не узнаем. Зато история сохранила для нас дрожь руки Тангым и упавшую на землю тарелку с рассыпанным рисом для пожертвования.
Статуя Будды.
National Folk Museum of Korea
Тангым с извинениями бросилась собирать рис, и, когда у нее это получилось, пунцовый румянец покрывал все ее лицо. От смущения она хотела тотчас запереться на женской половине дома. Но Чесок не спешил уходить. Понимая, что, скорее всего, это их последняя встреча, он попросил Тангым съесть три рисинки. Девушка повиновалась — и так чудесным образом зачала. (Корейское предупреждение не есть то, что предлагают незнакомые люди, даже буддийские монахи.)
Когда перепуганная Тангым обратилась к родителям, они ей не поверили и выгнали из дома. Оставшись одна-одинешенька, девушка скиталась по чужим домам, пока не разродилась наконец тройней. Три мальчика, как на подбор, были столь очаровательны, что каждый, кто видел их, сравнивал с небожителями. Когда дети подросли, Тангым пожелала найти монаха, который накормил ее тремя рисинками, — потому что его таинственные манипуляции с рисом казались веским поводом для подозрений в отцовстве. Долго искать не пришлось. Тангым смогла узнать и его имя, и название монастыря. Когда Тангым вместе с детьми пришла в храм, Чесок без колебаний признал в мальчиках своих сыновей, увидев в том волю Будды. История заканчивается на том, что Чесок, Тангым и их дети стали жить вместе и после смерти обратились в духов.
Чудесная история, готовый сюжет для многосерийной мелодрамы. Вот только сериалов под названием «Чесок» мы можем снять очень много. Если в сюжете выше Чесок — это буддийский монах и муж Тангым, то в других историях он может оказаться сыном ее и Сокка. Здесь Сокка — это именно Будда Шакьямуни. То есть если в первом варианте Чесок похож на мистического героя, у которого мать и отец — представители стихий неба и земли, то в версии с Буддой Чесок — герой буддийского пантеона. При этом сюжеты с Сокка различаются. В некоторых Сокка встречается с Тангым и тоже просит ее съесть три рисинки, а в других обманом проводит ночь в ее комнате. После рождения Чесока Сокка может признать его сразу, а может потребовать доказательств и прохождения испытаний.
Есть и шаманская песня, в которой у Тангым от союза с Сокка рождаются три сына. Тангым и Сокка счастливо вместе живут до семидесяти лет, а их дети после смерти родителей уходят в горы Кымгансан, где посвящают свою жизнь познанию буддизма. «Где же Чесок?» — спросите вы. Чесок в этой песне — это духи-хранители, которыми становятся три сына Тангым и Сокка после смерти.
Картина с изображением Чесока в святилище в честь генерала Нам И в районе Ёнсангу, Сеул.
Wikimedia Commons
Такое многообразие историй о Чесоке объясняется тем, что в корейской культуре и религии до конца нет четкого понимания, кто такой Чесок. Если мы будем искать его буддийские корни, то окажется, что Чесок — это еще одна ипостась Индры, громовержца и царя богов. Но стоит нам принять его связь с Индрой, как окажется, что для шаманского пантеона Чесок — это домашний дух касин и в его заботы входит материальное благополучие домочадцев. А прислушаемся к другим шаманским песням — и обнаружим, что Чесок может быть кем угодно: и духом предков чосансин, и покровителем урожая сегёнсин, и покровителем деторождения самсин (притом что существует даже отдельная песня для этой хранительницы!).
А еще есть Чесок-Самбуль. Это одновременно буддийский и шаманский Чесок. Он един в трех лицах и олицетворяет трех Будд: Будду Амитабхи и бодхисатв Авалокитешвару (по-корейски — Кваным) и Махашаму (по-корейски — Тэседжи).
Поэтому, каким именно духом становится Чесок-монах или Чесок — дети Тангым и Сокка после смерти, сказать трудно. Возможно, сразу всеми — в зависимости от желания исполнителя песни. Согласитесь, такой Чесок — палочка-выручалочка: и от домашних проблем избавит, и с детьми посидит, и наставит на путь истинный, собрав заодно урожай со всех полей. Лучший дух-хранитель, без сомнения!
А теперь давайте подытожим, что общего у шаманских песен о сотворении мира, которые мы рассмотрели выше. Сходства у них определенно есть, и их немало.
Во-первых, это слияние неба и земли. Небо и земля были единым целым, пока не появились какой-то гигант или особая сила и не разделили их, установив порядок. Отметим, что в «Песенном сказе о Небесном владыке» у нас присутствует также чудесная птица — петух, который своим криком заставляет солнце появиться. Корейские исследователи мифов описывают эту птицу так: «Она участвует в разделении неба и земли, поднимая голову на восток, затем крылья на север и юг и, наконец, хвост на запад. Поэтому она обращена в сторону восхода солнца, подобно петуху, кукарекающему на рассвете. Подобно тому как петух возвещает о наступлении нового дня, движения такой птицы возвещают о приходе нового мира»[14].
Во-вторых, в ряде мифов (и не только о сотворении мира, как мы увидим позднее) наблюдается природная избыточность. У нас не одно солнце, а два или более. Не одна луна, а две или более. Соответственно, в подобных мифах главный герой-мироустроитель устанавливает гармонию. Уничтожает лишние светила и вносит порядок в хаос мироздания. Аналогичный сюжет мы видим в китайском мифе о стрелке И или Хоу И и многих других[15].
Третий мотив — это состязание. Чаще всего это состязание в выращивании цветов: доброе божество выращивает живой и прекрасный цветок, но его антипод, злое божество, коварный соперник, крадет цветок и становится правителем мира, принося в него зло и страдания. В результате современный мир — вотчина именно обманщика, отчего и несовершенен. С точки зрения географического распределения мифы, где герои — Мирык и Сокка, распространены на материке, а братья Тэбёль-ван и Собёль-ван популярны на острове Чеджудо. Но в мифах есть важное различие: братья делят мир живых и мертвых, а Мирык просто уступает свое место Сокка.
Во многих мифах есть и четвертое сходство — отсутствие деления между человеком и животным. Они могут быть одинаково свободны, что невозможно в реальном мире. Также в мифах о создании мира животные могут разговаривать, как и растения.
В некоторых версиях мифов, в том числе в поздних, записанных в ХХ веке, животные не всегда разговаривают и играют вспомогательную роль. Например, в одной из «Песен о сотворении мира» Сокка отправляется на охоту с тремя тысячами буддийских монахов. Сокка убивает косулю и велит зажарить ее на костре, но двое из монахов отказываются есть и превращаются в камень и сосну — олицетворения благородных мужей. В другой версии песни Сокка отправляется с приспешниками уничтожить лишние солнце и луну, но по пути видит удивительного оленя, которого убивает забавы ради. Сокка велит зажарить мясо особым образом на костре. Во время еды он то и дело выплевывает кусочки: раз выплюнет в воздух — появятся птицы; другой раз в воду — рыбы; в третий раз он бросает их на землю — и появляются тигры, волки и олени. Двое из монахов, которые путешествуют с Сокка, не хотят есть мясо, говоря, что предпочли бы стать буддами. Они не превращаются ни в сосну, ни в камень, ни в будду. Но не могут путешествовать дальше, ведь путь лежит через полноводные реки, а рыбы отказываются перевозить тех, кто не ел мяса. Тогда Сокка оставляет их. Вернувшись через некоторое время, он видит, что оба монаха стали огромными скалами. Чтобы сохранить память об их стойкости, Сокка превращает скалы в духов Большой Медведицы — тех самых, что известны как Чхильсон, Семь звезд.
И да, владыка Семи звезд из чеджуского мифа о Мэхва и ее детях — совсем не эти монахи. Хотя он тоже дух Большой Медведицы, дух Семи звезд.
Почему в Корее много мифов, которые иногда выглядят как пересказ друг друга или новые ремейки уже забытого сюжета? Возможно, потому, что действительно когда-то очень давно сюжетов было меньше и они распространялись на ограниченной территории независимо друг от друга. Но расселение людей по Корейскому полуострову, контакты с Китаем и Японией, кочевыми племенами и влияние религий на местную культуру отразились на мифических представлениях и их форме. Сейчас из-за отсутствия ранних текстов шаманских песен о сотворении мира трудно сказать, какая из историй была первой и как именно она звучала. Так, парадоксально, самые старые мифы оказались записаны позднее всех и потому в меньшей степени могут объяснять, как именно корейцы представляли себе начало времен.
Поэтому следующие наши главы будут посвящены корейским мифам, записанным в XII и XIII веках. Как ни странно, но самым ранним из сохранившихся.