Вот и завершается наш короткий вояж по мифологическому ландшафту Новгородской земли. Мы прогулялись по рощам с почитаемыми деревьями, мысленно обнимались с сосной Марка Пустынника, а в лесу «выкрикивали» Христа из-под можжевелового куста — вереса. Мы заглянули на древние сопки и жальники, послушали о них мистические рассказы и понаблюдали за совершающимися там ритуалами. Мы пробрались к рекам и озерам с их страшными обитателями — крокодилом и впивным волосом, повидали огромного двухголового змея и летающих свистящих гадов, прошли путь через пугающие практики магии и колдовства в обители нечистой силы, убегая от произвольно катящегося живого колеса и обманывая опасных ходячих мертвецов. Мы вспомнили золотой фонд новгородских преданий и познакомились с новыми городскими легендами.

Надеюсь, что это небольшое путешествие смогло показать, что миф — не пережиток прошлого, а живая дышащая система, способная к трансформации. От былин о Садко и быличек о встречах с русалками до современных легенд о тайном метрополитене и призраках в стенах общественных учреждений миф продолжает свою работу. Он по-прежнему объясняет необъяснимое, маркирует табуированные зоны, дает имя коллективным страхам и чаяниям, а главное, наделяет каждое место Новгородчины многомерным смыслом, превращая историю в вечно длящееся настоящее.

Ярким примером жизнестойкости мифа служит, пожалуй, одна из наиболее известных легенд Новгорода — сказание о создании в куполе Софийского собора фрески Спаса Вседержителя со сжатой рукой.

«…В 1045 году заложил князь Владимир Ярославич в Великом Новгороде церковь каменную Святой Софии… И, построив церковь, привели иконописцев из Царьграда. Начали они писать в куполе образ Спаса с благословляющей рукой. На следующий день епископ Лука пришел и увидел, что образ Господень написан без благословляющей руки. Тогда иконописцы три утра снова писали благословляющую руку. Но на четвертый день раздался голос от самого образа: “Писари, о писари! Не пишите Меня с рукой благословляющей, напишите с рукой сжатою. Ибо этой рукой держу Я Великий Новгород, а когда рука Моя распространится — тогда будет граду сему скончание”»[705].

И все же рука Спасителя «распространилась», разжалась: фреска была уничтожена. Война не пощадила тот самый образ Спасителя. Материальное воплощение мифа исчезло, обратившись в пыль. Но здесь и происходит самое важное: фрески уже нет, а легенда жива. Миф оказался прочнее камня и краски. Теперь уже не фреска подтверждает легенду, а сама легенда, живущая в исторических книгах, путеводителях, рассказах экскурсоводов и школьных учителей, воскрешает в воображении тот грандиозный лик Спасителя со сжатой рукой. Рука, держащая Новгород, перестала быть изображением. Она стала идеей.

Эта незримая рука, запечатленная теперь в слове и памяти, — метафора новгородского мифа. Мифа, уцелевшего в круговороте истории, который сам теперь держит город: держит саму память о нем, держит горести и тревоги, радости и надежды всех поколений. И в этом жесте — уже не предостережение конца, а торжество непрерывности.