Что же нам известно об условиях, создающих трудности? Едва ли можно сомневаться, что главная особенность конфликта, затрудняющая его регуляцию, — величина его компонентов. В случае амбивалентности, если импульс к получению либидинозного удовлетворения[25] или к причинению боли и разрушению любимого человека необычайно силен, проблема регуляции конфликта возрастает. Фрейд понимал это с самого начала. Еще в ранних своих работах он отверг идею о том, что психически здоровых людей отличает от менее удачливых само наличие или природа переживаемых конфликтов; по его мнению, разница заключалась в том, что психоневротики «в утрированной форме показывают нам то, что более или менее интенсивно происходит в душе большинства детей»[26]. Этот взгляд был многократно подтвержден клиническими работами в XX веке.

Поэтому один из ключей к уходу за детьми — обращаться с ними так, чтобы ни один из двух импульсов, угрожающих любимому человеку (либидинозная жадность и ненависть), не становился слишком интенсивным. В отличие от некоторых психоаналитиков, которые довольно пессимистично оценивают врожденную силу детских импульсов, я считаю, что это условие у большинства детей выполняется довольно легко в одном случае: при наличии любящих родителей. Если у младенца и малыша есть любовь и общество матери, а вскоре и отца, он вырастет без чрезмерного давления либидинозной тяги и слишком сильной склонности к ненависти. Если нет, велика вероятность того, что его либидинозная тяга будет высока. Тогда он будет постоянно искать любви и привязанности и ненавидеть тех, кто, по его мнению, их не обеспечивает.

Хотя первостепенная потребность младенца и ребенка в любви и безопасности уже хорошо известна, некоторые протестуют против нее. Почему младенец должен предъявлять такие требования? Почему он не может довольствоваться меньшими заботой и вниманием? Как организовать все так, чтобы родителям было легче? Возможно, однажды, когда мы будем знать больше о либидинозных потребностях маленького ребенка, мы сможем точнее описать его минимальные требования. А пока нам следует с мудростью уважать его потребности и понимать, что отказать в них — часто означает породить в нем мощные силы либидинозного требования и склонность к ненависти, которые позже грозят серьезными трудностями и для него, и для нас.

Не будем преуменьшать трудности для женщин, порождаемые необходимостью удовлетворения потребностей младенца. В былые времена, когда высшее образование было им недоступно, конфликт между притязаниями семьи и карьеры был меньше, хотя фрустрация способных и амбициозных женщин от этого не уменьшалась. Сегодня все совсем иначе. Мы приветствуем женщин в профессиях, где они стали незаменимыми. Действительно, во всех областях, связанных со здоровьем и благополучием детей, они были среди наших лидеров. И все же этот прогресс, как любой рост и развитие, создал напряжение, и многие из нас не понаслышке знают о проблеме регулирования конфликтующих требований семьи и карьеры. Решение непростое, и тем из нас, кому посчастливилось не столкнуться с этой проблемой, не стоит диктовать другому полу, как ее решать. Будем надеяться, что со временем наше общество, все еще во многом организованное под мужчин и отцов, приспособится к потребностям женщин и матерей, и сложатся социальные традиции, которые направят людей на мудрый курс действий.

Вернемся к нашей теме и рассмотрим, что происходит, когда по какой-либо причине потребности младенца не удовлетворяются в достаточной мере и в нужное время. Я с интересом изучал пагубные последствия разлуки[27] маленьких детей с матерями в то время, когда у них уже сформировалась эмоциональная связь. У меня было несколько причин выбрать эту тему для исследования: во-первых, результаты имеют немедленное и ценное практическое применение; во-вторых, это область, в которой мы можем получить сравнительно надежные данные и тем самым показать тем, кто все еще гиперкритично относится к психоанализу, что он имеет веские основания претендовать на научный статус; наконец, опыт разлучения маленького ребенка с матерью дает нам драматический, если не трагический пример центральной проблемы психопатологии — возникновения конфликта столь сильного, что нормальные инструменты его регуляции разрушаются.

Сейчас кажется очевидным, что именно из-за интенсивности как либидинозного требования, так и ненависти, которые при этом возникают, разлучение маленького ребенка с матерью после формирования эмоциональной связи с ней может быть столь разрушительным для развития его личности. Мы знаем о сильной тоске и беспокойстве, которые проявляют многие маленькие дети при поступлении в больницу или интернат, и об отчаянии, с которым позже, когда их чувства «оттаивают» по возвращении домой, они цепляются за матерей и ходят за ними по пятам. Возросшая интенсивность их либидинозных требований очевидна. Точно так же мы узнали о том, как эти дети отвергают своих матерей, когда видят их снова впервые, и выдвигают горькие обвинения в адрес матерей за то, что те их бросили.

Многие примеры сильной враждебности, направленной против самой любимой фигуры, были описаны Анной Фрейд и Дороти Берлингем в отчетах Хэмпстедских детских домов во время войны. Особенно пронзителен пример Реджи, который, за исключением двухмесячного перерыва, провел всю жизнь в детских домах с пятимесячного возраста. Во время своего пребывания там он сформировал…

…две страстные привязанности к двум молодым няням, которые ухаживали за ним в разные периоды. Вторая привязанность внезапно прервалась в два года и восемь месяцев, когда «его» няня вышла замуж. После ее отъезда он был потерян и в отчаянии и отказался смотреть на нее, когда она навестила его две недели спустя. Он отворачивал голову, когда она говорила с ним, но смотрел на дверь, закрывшуюся за ней, после того как она вышла из комнаты. Вечером в постели он сел и сказал: «Моя-моя Мэри-Энн! Но она мне не нравится»[28].

Подобные переживания, особенно повторяющиеся, приводят к чувству, что тебя не любят, бросили и отвергли. Именно они выражены в трагикомических стихах одиннадцатилетнего мальчика-делинквента, чья мать умерла, когда ему было пятнадцать месяцев, и у которого с тех пор сменилось несколько замещающих матерей. Вот один из куплетов (не уверен, оригинальный или нет), который он написал во время лечения у моей коллеги Яны Поппер; он, кажется, выражает то, в чем мальчик видел причину того, что его передавали от одной материнской фигуры к другой:

В зеленое Джамбо одел своего малыша,

В бумагу завернул и Королеве послал не спеша.

«Слишком толстый, фу!» — сказала она,

Порубила на куски и кошке его отдала.

Но кошка сказала: «Фу, худых не люблю!»

Порубила его снова и отдала Королю.

«Уж очень он медленный, фу!» — король сказал,

В окно его выкинул и вороне отдал.

Позже, когда его терапевт уезжала в отпуск, он выразил свое отчаяние от того, что его никогда не любили, словами традиционной песенки:

Крошка моя, как люблю я тебя;

Крошка, прости, но тебе я не верю:

Если бы ты любила меня,

То не бросила бы в зоопарке и не укатила бы в Америку.

Стоит ли удивляться, что такое глубокое отчаяние сочетается с не менее сильной ненавистью. Чем больше он привязывался к своему терапевту, тем больше был склонен к вспышкам яростной ненависти, порой даже опасным. Казалось очевидным, что повторяющиеся разлуки в ранние годы породили у мальчика склонность к сильной амбивалентности такого масштаба, который его незрелый психический аппарат не был способен гармонично регулировать, а патологические паттерны регуляции, принятые в ранние годы, сохранились.

Дальнейшие свидетельства того, как разлука с матерью вызывает у маленького ребенка одновременно и острую либидинозную потребность, и ненависть, дает исследование моего коллеги, Кристофа Хайнике[29]. Он сравнил реакции двух групп детей в возрасте от пятнадцати до тридцати месяцев; одна находилась в интернате, другая — в яслях дневного пребывания. Дети из обеих групп проявляли желание вернуть потерянных родителей, но постояльцы интерната плакали существенно больше и интенсивнее — и в разных ситуациях скорее были готовы проявлять враждебность. Мы можем лишь предполагать, что враждебность изначально направлена на отсутствующих родителей, но некоторые выводы этого статистического исследования согласуются с гипотезой, выдвинутой ранее[30]: что одно из главных последствий разлуки матери и ребенка — значительное усиление конфликта амбивалентности.

До сих пор, изучая, что именно в раннем детстве создает трудности в регуляции амбивалентности, мы сосредоточивались на опыте (например, материнской депривации), который приводит к тому, что либидинозная тяга и ненависть достигают особенно высокого уровня. Естественно, есть много других событий, способных вызвать проблемы. Стыд и страх, например, тоже порой создают огромные трудности. Ничто не помогает ребенку больше, чем возможность выражать враждебность и ревность откровенно, прямо и спонтанно, — и нет у родителей задачи более ценной, чем невозмутимо принимать такие выражения «сыновней почтительности», как «Я ненавижу тебя, мамочка» или «Папочка, ты скотина». Терпимо относясь к этим вспышкам, мы показываем детям: мы не боимся ненависти и уверены, что ее можно контролировать; более того, мы создаем для ребенка терпимую атмосферу, в которой может развиваться самоконтроль.

Некоторым родителям трудно поверить, что такие методы мудры или эффективны; по их мнению, детям нужно внушить, что ненависть и ревность не только плохи, но и потенциально опасны. Есть два распространенных варианта. Один — решительное выражение неодобрения путем наказания; другой, более тонкий и эксплуатирующий чувство вины ребенка, — через внушение ему мысли о его неблагодарности и указание на физическую и моральную боль, которую его поведение причиняет его преданным родителям. Хотя оба метода направлены на контроль «злых страстей» ребенка, клинический опыт показывает, что ни один из них нельзя назвать очень успешным и что оба взимают тяжелую плату в форме несчастья. Оба метода, как правило, заставляют ребенка бояться и стыдиться своих чувств, загонять их в подполье и тем самым скорее затрудняют, чем облегчают задачу их контроля. Оба метода, как правило, формируют трудных личностей: первый (наказание) плодит бунтарей, а если оно очень суровое, то и преступников; второй (стыд) создает невротиков, охваченных виной и тревогой. Как в политике, так и с детьми в долгосрочной перспективе терпимость к противостоянию приносит щедрые дивиденды.

Несомненно, многое из сказанного покажется вам знакомым: детям нужны любовь, безопасность и терпимость. Вы можете сказать: «Очень хорошо, но неужели мы никогда не можем фрустрировать наших детей и должны позволять им делать все, что им заблагорассудится? Избегание фрустрации приведет лишь к тому, что они вырастут варварами, отпрысками забитых родителей». Я считаю это ошибочным выводом (non sequitur), но, поскольку такие заключения делаются часто, стоит разобраться в них подробно.

Прежде всего фрустрации, которые действительно имеют значение, — те, которые касаются потребности ребенка в любви и заботе родителей. Если эти потребности удовлетворены, фрустрации другого рода мало что значат. Не то чтобы они особенно полезны. Действительно, искусство быть хорошим родителем отчасти заключается в способности отличать неизбежные фрустрации от тех, которых можно избежать. Огромного количества трений и гнева у маленьких детей и потери самообладания родителями можно избежать с помощью таких простых процедур, как предложение подходящей игрушки перед тем, как отобрать лучший мамин фарфор, или укладывание в постель с помощью тактичного юмора вместо требований, или разрешение самому выбирать еду и есть ее по-своему, включая использование бутылочки до двух лет или дольше, если ему это нравится. Суета и раздражение, возникающие из-за ожидания того, что маленькие дети будут соответствовать нашим представлениям о том, что, как и когда они должны есть, смехотворно и трагично — тем более сейчас, когда у нас много подробных исследований, демонстрирующих эффективность, с которой младенцы и маленькие дети могут регулировать свой рацион, и удобство для нас самих, когда мы принимаем эти методы[31].

Однако, признавая, что существует очень много ситуаций, когда фрустрации можно избежать без неудобств для нас и с благотворным влиянием на настроение всех, есть и другие, когда этого сделать нельзя. Огонь опасен, фарфор бьется, чернила пачкают ковер, ножи могут поранить другого ребенка, а также самого малыша. Как избежать таких катастроф? Первое правило — организовать быт так, чтобы огонь был огражден, а фарфор, чернила и ножи оказались вне досягаемости. Второе — дружелюбное, но твердое вмешательство. Любопытно, как много умных взрослых думают, что единственная альтернатива тому, чтобы позволить ребенку одичать, — прибегнуть к наказанию. Политика твердого, но дружелюбного вмешательства всякий раз, когда ребенок делает то, что мы хотим остановить, не только создает меньше горечи, чем наказание, но в долгосрочной перспективе гораздо эффективнее. То, что наказание — действенное средство контроля, я считаю одной из великих иллюзий западной цивилизации. Для детей старшего возраста и взрослых оно полезно как дополнение к другим методам; для малышей оно неуместно как потому, что оно не нужно, так и потому, что оно может породить в виде тревоги и ненависти зло гораздо большее, чем то, которое оно призвано исцелить.

К счастью, с младенцами и малышами, которые намного меньше нас, дружелюбное вмешательство легко практиковать: в крайнем случае мы можем поднять ребенка и унести его. Плата за это — наше постоянное присутствие, и я убежден, что эта цена разумна для родителей. В любом случае представление о том, что маленьких детей можно дисциплинировать так, чтобы они соблюдали правила и «ходили по струнке» даже в наше отсутствие, необоснованно. Маленькие дети быстро усваивают, что нам нравится, а что нет, но у них нет необходимого психического аппарата, чтобы всегда выполнять наши желания в наше отсутствие. Если не запугать ребенка до состояния инерции, дисциплинирование маленьких детей обречено на провал, а те, кто пытается этим заниматься, — на изнуряющую фрустрацию. В качестве образца практики твердого, но дружелюбного вмешательства лучше всего подойдет опытный воспитатель детского сада, и у него родители могут многому научиться.

Следует отметить, что эта техника дружелюбного вмешательства не только позволяет избежать стимулирования гнева и горечи (пусть и бессознательных), которые, по моему мнению, неразрывно связаны с наказанием, но и предоставляет ребенку модель для эффективной регуляции его конфликтов. Она показывает ему, что насилие, ревность и жадность можно обуздать мирными средствами и что нет нужды прибегать к тем радикальным методам осуждения и наказания, которые, будучи скопированными ребенком, склонны искажаться его примитивным воображением в патологическую вину и безжалостное самонаказание. Это, конечно, техника, основанная на гипотезе, которую, следом за Мелани Кляйн, представил нам Дональд Винникотт: что в человеческих существах есть зародыш врожденной морали, который, если дать ему возможность расти, обеспечивает эмоциональные основы морального поведения ребенка. Это понятие ставит рядом с концепцией первородного греха, свидетельства которого психоанализ обнаруживает в человеческом сердце, концепцию «первородной заботы» о других или «первородной доброты», которая при благоприятных условиях возьмет верх. Это осторожно оптимистичный взгляд на человеческую природу, и я считаю его оправданным.