С тех пор как я впервые начал изучать психиатрию в больнице Модсли, мои интересы были сосредоточены на вкладе, который вносит окружение человека в его психологическое развитие. Много лет этой областью пренебрегали, и лишь в середине 1970-х она получила заслуженное внимание. В этом нет вины того стойкого сторонника научного исследования психических расстройств, чью жизнь и труды мы вспоминаем сегодня. Из некоторых фрагментов публикаций Модсли можно было бы сделать вывод, что он придавал мало значения факторам среды, но это ошибка. Чтобы понять это, стоит изучить его влиятельную книгу «Ответственность при душевных болезнях»[229], впервые опубликованную еще в XIX веке. Действительно, с самого начала карьеры Модсли подходил к вопросу как биолог — чего и стоило ожидать от сына фермера; и он знал, что в психиатрии, как и во всем биологическом, необходимо рассматривать «и субъекта, и его окружение, человека и его обстоятельства», а это требует от нас принятия подхода с точки зрения развития[230]. Таким образом, при подготовке этой лекции, приглашение прочитать которую я счел за большую честь, меня поддерживала вера в то, что ее тема — социальное и эмоциональное развитие в различных типах семейного окружения — согласуется со всем тем, за что выступал Генри Модсли.
То, что я для удобства называю теорией привязанности, — способ концептуализации склонности человеческих существ образовывать сильные аффективные связи с определенными другими людьми и объяснения многих форм эмоционального дистресса и личностных расстройств, включая тревогу, гнев, депрессию и эмоциональную отстраненность, которые возникают вследствие нежелательной разлуки и утраты. Как совокупность теоретических положений она имеет дело с теми же феноменами, которые до сих пор рассматривались в терминах «потребности в зависимости», или «объектных отношений», или «симбиоза и индивидуации». И хотя теория включает многое из психоаналитического мышления, она отличается от традиционного психоанализа принятием ряда принципов, заимствованных из этологии и теории управления; благодаря этому она получает возможность обойтись без понятий психической энергии и влечения, а также наладить тесные связи с когнитивной психологией. Заявляемые достоинства теории состоят в том, что, хотя ее понятия психологические, они совместимы с понятиями нейрофизиологии и биологии развития, а также в том, что она соответствует обычным критериям научной дисциплины.
Сторонники теории привязанности утверждают, что многие формы психических расстройств могут быть отнесены либо к отклонениям в развитии поведения привязанности, либо (реже) к неудачам в его развитии; а также то, что теория проливает свет как на происхождение, так и на лечение этих состояний. Если мы хотим терапевтически помочь такому пациенту, необходимо дать ему возможность детально рассмотреть, как на его нынешние способы восприятия эмоционально значимых лиц (включая терапевта) и обращения с ними могут влиять — и, возможно, серьезно их искажать — переживания, полученные им в отношениях с родителями в детстве и подростковом возрасте и порой сохраняющиеся всю жизнь. Это влечет за собой пересмотр им этого опыта настолько честно, насколько возможно, — и терапевт может либо способствовать, либо препятствовать этому. В кратком изложении можно лишь обозначить принципы и лежащее в их основе обоснование. Мы начнем с краткого очерка того, что подразумевается под теорией привязанности[231].
Вплоть до середины 1950-х преобладал лишь один четко сформулированный взгляд на природу и происхождение аффективных связей, и в этом вопросе существовало согласие между психоаналитиками и теоретиками научения. Считалось, будто связи между индивидами развиваются, поскольку индивид обнаруживает, что для ослабления определенных влечений, например потребности в пище в младенчестве и в сексе во взрослой жизни, необходимо другое человеческое существо. Этот тип теории постулирует два вида влечений: первичные и вторичные; он классифицирует пищу и секс как первичные, а «зависимость» и другие личные отношения — как вторичные. Теоретики объектных отношений (Балинт, Фэйрберн, Гантрип, Кляйн, Винникот) пытались модифицировать эту формулировку, но понятия зависимости, оральности и регрессии сохранились.
Исследования пагубного влияния депривации (лишения) материнской заботы на развитие личности заставили меня усомниться в адекватности традиционной модели. В начале 1950-х стала широко известна работа Конрада Лоренца об импринтинге, впервые опубликованная в 1935 году[232], которая предложила альтернативный подход. Он обнаружил, что по крайней мере у некоторых видов птиц сильные связи с материнской фигурой развиваются в первые дни жизни без какой-либо связи с пищей, просто благодаря тому, что детеныш находится рядом с этой фигурой и привыкает к ней. Утверждая, что эмпирические данные о развитии связи человеческого ребенка с матерью могут быть лучше поняты в терминах модели, заимствованной из этологии, я изложил теорию привязанности в своей статье, опубликованной в 1958 году[233]. Одновременно и независимо Гарри Харлоу[234] опубликовал результаты своих первых исследований младенцев макак-резусов, выращенных на макетах матерей (dummy-mothers). Он обнаружил, что детеныш обезьяны будет цепляться за макет, который его не кормит, при условии, что он мягкий и за него удобно держаться.
В 1960-е и 1970-е были опубликованы результаты ряда эмпирических исследований человеческих детей[235], теория была значительно расширена[236], а взаимосвязь теории привязанности и теории зависимости изучена[237], [238]. Были выдвинуты новые формулировки, касающиеся патологической тревоги и фобий[239], а также скорби и ее психиатрических осложнений[240]. Колин Паркс[241] расширил теорию, охватив диапазон реакций, наблюдаемых всякий раз, когда человек сталкивается с серьезными изменениями в своей жизненной ситуации. Было проведено множество исследований сопоставимого поведения у разных видов приматов[242].
Коротко говоря, поведение привязанности понимается как любая форма поведения, которая приводит к достижению или сохранению близости с неким другим дифференцированным и предпочитаемым индивидом, который обычно воспринимается как более сильный и/или мудрый. Будучи особенно очевидным в раннем детстве, поведение привязанности, по мнению специалистов, характеризует человеческие существа от колыбели до тризны. Оно включает плач и призыв, которые вызывают заботу, следование и цепляние, а также сильный протест, если ребенка оставляют одного или с незнакомцами. С возрастом частота и интенсивность проявлений такого поведения неуклонно снижаются. Однако все эти формы поведения сохраняются как важная часть поведенческого комплекса человека. У взрослого они особенно очевидны, когда человек расстроен, болен или напуган. Конкретные паттерны поведения привязанности, демонстрируемые индивидом, зависят отчасти от его возраста, пола и обстоятельств, а отчасти — от опыта, который он имел с фигурами привязанности ранее.
Как способ концептуализации сохранения близости теория привязанности, в отличие от теории зависимости, подчеркивает следующие особенности[243]:
• Специфичность. Поведение привязанности направлено на одного или нескольких конкретных людей, обычно в четком порядке предпочтения.
• Длительность. Привязанность сохраняется, как правило, на протяжении значительной части жизненного цикла. Хотя в подростковом возрасте ранние привязанности могут ослабевать и дополняться новыми, а иногда и заменяться ими, от ранних привязанностей нелегко отказаться, они обычно сохраняются.
• Эмоциональная вовлеченность[244]. Многие из наиболее интенсивных эмоций возникают во время формирования, поддержания, разрыва и возобновления отношений привязанности. Формирование связи описывается как влюбленность, поддержание — как любовь к кому-то, а утрата партнера — как скорбь по кому-то. Точно так же угроза утраты вызывает тревогу, а фактическая утрата порождает скорбь; при этом обе ситуации, вероятно, вызовут гнев. Беспрепятственное поддержание связи переживается как источник безопасности, а возобновление связи — как источник радости. Поскольку такие эмоции обычно отражают состояние аффективных связей человека, психология и психопатология эмоций оказываются в значительной степени психологией и психопатологией аффективных связей.
• Онтогенез. У подавляющего большинства человеческих младенцев поведение привязанности к предпочитаемой фигуре развивается в первые девять месяцев жизни. Чем больше опыта социального взаимодействия имеет младенец с человеком, тем выше вероятность, что он станет привязан к этому человеку. Поэтому тот, кто главным образом осуществляет материнскую заботу о ребенке, становится его главной фигурой привязанности. Поведение привязанности остается легко активируемым до конца третьего года жизни; при здоровом развитии оно постепенно становится менее легко активируемым впоследствии.
• Научение. Хотя научение отличать знакомого от незнакомого — ключевой процесс в развитии привязанности, обычные награды и наказания, используемые экспериментальными психологами, играют незначительную роль. Более того, привязанность может развиваться, несмотря на повторяющиеся наказания со стороны фигуры привязанности.
• Организация. Изначально поведение привязанности опосредуется реакциями, организованными по довольно простым схемам. С конца первого года оно начинает опосредоваться все более сложными поведенческими системами, организованными кибернетически и включающими репрезентативные модели окружающей среды и себя. Они активируются определенными условиями и прекращаются другими. Среди активирующих условий — новизна (незнакомая обстановка), голод, усталость и все пугающее. Условия прекращения (терминации) включают вид или голос материнской фигуры, а особенно счастливое взаимодействие с ней. Когда поведение привязанности сильно активировано, для его прекращения могут потребоваться прикосновение к матери, цепляние за нее и/или ее объятия. И наоборот, когда материнская фигура присутствует или ее местонахождение хорошо известно, ребенок прекращает демонстрировать поведение привязанности и вместо этого исследует окружающую среду.
• Биологическая функция. Поведение привязанности встречается у детенышей почти всех видов млекопитающих, а у ряда видов сохраняется на протяжении всей взрослой жизни. Хотя существует много различий в деталях между видами, сохранение незрелым животным близости к предпочитаемому взрослому, почти всегда матери, становится общим правилом, что предполагает наличие у такого поведения ценности для выживания. В другой работе[245] я утверждал, что наиболее вероятная функция поведения привязанности — защита, главным образом от хищников.
Таким образом, поведение привязанности понимается как класс поведения, отличный от пищевого и сексуального и имеющий по меньшей мере равную значимость в человеческой жизни. В нем нет ничего по сути инфантильного или патологического.
Следует отметить, что понятие привязанности сильно отличается от понятия зависимости. Например, зависимость не связана специфически с поддержанием близости, не направлена на конкретного индивида, не подразумевает прочной связи и не обязательно ассоциируется с сильным чувством. Ей не приписывается никакой биологической функции. Более того, понятие зависимости содержит оценочный подтекст, прямо противоположный тому, который несет понятие привязанности. При этом называть человека зависимым, как правило, означает отзываться о нем пренебрежительно, описание его как привязанного к кому-то вполне может быть выражением одобрения. А отстраненность человека в личных отношениях обычно рассматривается как то, что не заслуживает восхищения. Пренебрежительный элемент в концепции зависимости, отражающий неспособность признать ценность, которую поведение привязанности имеет для выживания, считается фатальным недостатком для ее клинического использования.
В дальнейшем индивид, демонстрирующий поведение привязанности, обычно именуется ребенком, а фигура привязанности — матерью. Это связано с тем, что поведение до сих пор тщательно изучалось только у детей. Сказанное, однако, применимо и к взрослым, и к тем, кто выступает для них в роли фигуры привязанности — часто это супруг, иногда родитель, и чаще, чем можно было бы предположить, — ребенок.
Выше уже говорилось, что, когда мать присутствует или ее местонахождение хорошо известно и она готова принять участие в дружеском взаимодействии, ребенок обычно перестает демонстрировать поведение привязанности и вместо этого исследует окружающую среду. В такой ситуации можно считать, что мать обеспечивает своему ребенку надежную базу, от которой он может отправляться для исследований и к которой может возвращаться, особенно если устанет или испугается. На протяжении всей оставшейся жизни человек, вероятно, будет демонстрировать тот же паттерн поведения, удаляясь от тех, кого любит, на всё большие расстояния и промежутки времени, но всегда поддерживая контакт и рано или поздно возвращаясь. Базой, с которой действует взрослый, вероятно, становится либо его родительская семья, либо та, которую он создал для себя сам. Тот, у кого нет такой базы, лишен корней и испытывает острое одиночество.
В приведенном выше описании упоминались два паттерна поведения, отличных от привязанности, а именно: исследование и забота.
В настоящее время существует масса доказательств в пользу мнения, что исследовательская активность имеет огромное значение сама по себе, позволяя человеку или животному выстраивать связную картину особенностей окружающей среды, которые в любой момент могут стать важными для выживания. Дети и другие юные существа, как известно, любопытны и пытливы, что обычно побуждает их удаляться от своей фигуры привязанности. В этом смысле исследовательское поведение — противоположность поведению привязанности. У здоровых индивидов эти два вида поведения обычно чередуются.
Поведение родителей и любого другого лица, выполняющего роль опекуна, комплементарно поведению привязанности. Роли опекуна заключаются в том, чтобы, во-первых, быть доступным и отзывчивым тогда и постольку, поскольку это необходимо, во-вторых, разумно вмешиваться, если ребенок или пожилой человек, о котором заботятся, движется навстречу неприятностям. Это не только ключевая роль; существуют и веские доказательства того, что то, как она исполняется родителями человека, во многом определяет, вырастет ли он психически здоровым. Поэтому, а также потому, что это роль, которую мы исполняем, действуя как психотерапевты, наше понимание ее считается имеющим центральное значение для практики психотерапии.
Прежде чем мы рассмотрим значение этой схемы для теории этиологии и психопатологии, а следовательно, и для практики психотерапии, необходимо сделать еще одно замечание. Оно касается нашего понимания тревоги и, в частности, тревоги сепарации.
Распространенное допущение, проходящее через большую часть психиатрической и психопатологической теории, состоит в том, что страх должен проявляться только в ситуациях, которые действительно опасны, а в любой другой ситуации он невротический. Это приводит к выводу, что, поскольку разлука с фигурой привязанности не может рассматриваться как действительно опасная ситуация, тревога по этому поводу — по сути невротическая. Изучение фактов показывает, что и допущение, и вывод, к которому оно ведет, ложны.
При эмпирическом подходе обнаруживается, что разлука с фигурой привязанности относится к классу ситуаций, каждая из которых, вероятно, вызовет страх, но ни одна из которых не может рассматриваться как опасная сама по себе. Эти ситуации включают, помимо прочего, темноту, внезапные значительные изменения уровня стимуляции, в том числе громкие звуки, внезапное движение, незнакомых людей и незнакомые предметы. Данные показывают, что животные многих видов тревожатся в таких ситуациях[246] и это верно для человеческих детей[247], а также взрослых. Более того, страх особенно вероятен, когда два или более из этих условий присутствуют одновременно, например когда слышится громкий шум при нахождении в одиночестве в темноте.
Почему же индивиды регулярно реагируют на эти ситуации страхом? Хотя ни одна из них не опасна сама по себе, каждая из них подразумевает повышенный риск опасности. Шум, новизна (странность), изоляция и, для многих видов, темнота — условия, статистически связанные с повышенным риском опасности. Шум может предвещать стихийное бедствие — пожар, наводнение или оползень. Для молодого животного хищник — нечто странное: он движется, часто нападает ночью и гораздо вероятнее сделает это, когда потенциальная жертва находится в одиночестве. Поскольку подобное поведение способствует как выживанию, так и успеху в размножении, теория гласит, что детеныши выживших видов, включая человека, генетически предрасположены развиваться так, чтобы реагировать на свойства шума, новизны и незнакомости, внезапного приближения и темноты, предпринимая действия избегания или убегая. По сути они ведут себя так, как если бы опасность действительно существовала. Схожим образом они реагируют на изоляцию поиском компании. Реакции страха, вызываемые такими естественно возникающими сигналами опасности, — часть базового поведенческого комплекса человека[248].
В этом свете тревога по поводу нежелательной разлуки с фигурой привязанности напоминает тревогу, которую испытывает командующий экспедиционным корпусом, когда связь с его базой прервана или под угрозой.
Это приводит нас к выводу, что тревога по поводу нежелательной разлуки может быть нормальной и здоровой реакцией. Недоумение же вызывает то, почему у одних она настолько интенсивна, а у других — так слаба. Это подводит нас к вопросам этиологии и психопатологии.
В XX веке бушевали споры о роли детских переживаний в возникновении психических расстройств. Не только традиционно мыслящие психиатры скептически относились к их значимости, но и у психоаналитиков были весьма противоречивые мнения на этот счет. Долгое время большинство аналитиков, считавших реальный жизненный опыт важным, сосредоточивались на первых двух-трех годах жизни и определенных техниках ухода за младенцем — способах кормления или приучения к туалету, — а также на том, был ли ребенок свидетелем полового акта родителей. Внимание к семейному взаимодействию и к тому, как именно родитель обращается с конкретным ребенком, не поощрялось. Некоторые даже утверждали, что систематическое изучение опыта человека внутри его семьи лежит за пределами сферы интересов психоаналитика.
Никто из тех, кто занимается детской психиатрией (лучше было бы назвать ее семейной), не может разделять подобную точку зрения. В подавляющем большинстве случаев имеются не только свидетельства нарушенных семейных отношений, но и эмоциональные проблемы самих родителей, проистекающие из их несчастливого детства, которые до сих пор во многом влияют на них. Таким образом, проблема всегда виделась мне не в том, изучать ли семейное окружение пациента, а в том, чтобы решить, какие особенности, вероятно, будут релевантны, какие методы исследования применимы на практике и какой тип теории лучше всего соответствует данным. Поскольку многие другие приняли ту же точку зрения, к настоящему моменту специалисты многих дисциплин провели множество достаточно надежных исследований. Именно на их результатах, интерпретированных в терминах теории привязанности, я и основываю обобщения и взгляды, которые изложены далее.
Ключевой пункт моего тезиса заключается в том, что существует сильная причинно-следственная связь между опытом общения индивида с родителями и его способностью формировать аффективные связи и что определенные распространенные вариации этой способности, проявляющиеся в супружеских проблемах и трудностях с детьми, а также в невротических симптомах и расстройствах личности, могут быть приписаны определенным распространенным вариациям того, как родители исполняют свои роли. Большинство доказательств, на которых основан этот тезис, рассматривается во втором томе «Привязанности, сепарации и утраты» (Separation: anxiety and anger; глава 15 и далее). Основная переменная, на которую я обращаю внимание, — степень, в которой родители ребенка: а) обеспечивают ему надежную базу и б) поощряют его исследовать мир, отталкиваясь от нее. В этих ролях поведение родителей варьируется по нескольким параметрам, из которых, пожалуй, наиболее важна (поскольку пронизывает все отношения) степень, в которой родители признают и уважают желание ребенка иметь надежную базу и его потребность в ней и соответственно выстраивают свое поведение. Это влечет за собой, во-первых, интуитивное и сочувственное понимание поведения привязанности ребенка и готовность пойти ему навстречу и тем самым прекратить его; во-вторых, признание того, что один из самых распространенных источников гнева ребенка — фрустрация его желания любви и заботы, и что его тревога обычно отражает неуверенность в том, будут ли родители по-прежнему доступны. Уважительному восприятию родителем стремления ребенка к привязанности комплементарно по важности уважение к его желанию исследовать и постепенно расширять свои отношения как со сверстниками, так и с другими взрослыми.
Исследования показывают, что во многих регионах Великобритании и США чуть более половины детей растет с родителями, которые обеспечивают такие условия. Как правило, они вырастают уверенными в себе и самостоятельными, доверяющими, готовыми к сотрудничеству и помощи другим. В психоаналитической литературе о таком человеке говорят, что у него сильное Эго; его также могут описывать как демонстрирующего «базовое доверие»[249], «зрелую зависимость»[250] или как «интроецировавшего хороший объект»[251]. В терминах теории привязанности он описывается как построивший репрезентативную модель себя как способного помочь себе самому и достойного помощи в случае возникновения проблем.
Однако многие дети (в некоторых популяциях треть или более) растут с родителями, которые не обеспечивают этих условий. Обратите внимание, что здесь фокус направлен на конкретные отношения, которые родитель строит с конкретным ребенком, поскольку взрослые не относятся ко всем своим детям одинаково и могут создать прекрасные условия для одного и очень неблагоприятные для другого.
Рассмотрим некоторые из наиболее распространенных девиантных паттернов поведения привязанности, которые демонстрируют подростки, а также взрослые, с примерами типичного детского опыта, с которым, вероятно, сталкивались и, возможно, все еще сталкиваются те, кто их проявляет.
Многие из тех, кого направляют к психиатрам, — тревожные, неуверенные в себе индивиды, которых обычно описывают как чрезмерно зависимых или незрелых. В стрессовых ситуациях они склонны к развитию невротических симптомов, депрессии или фобий. Исследования показывают, что они подвергались воздействию по крайней мере одного, а обычно более чем одного из определенных типичных паттернов патогенного воспитания, которые включают:
• постоянную неотзывчивость одного или обоих родителей на поведение ребенка, направленное на поиск заботы, и/или активное пренебрежение им и его отвержение;
• меняющуюся частоту и интенсивность родительского участия, включая периоды пребывания в больнице или учреждении;
• постоянные угрозы родителей перестать любить ребенка, используемые как инструмент контроля над ним;
• угрозы родителей бросить семью, используемые либо как метод дисциплинирования ребенка, либо как способ принуждения супруга;
• угрозы одного из родителей либо бросить, либо убить другого или совершить самоубийство (обе встречается чаще, чем можно было бы предположить);
• внушение ребенку чувства вины посредством утверждений, что его поведение может стать причиной болезни или смерти родителя.
Любой из этих видов опыта может привести ребенка, подростка или взрослого к постоянной тревоге из-за страха потерять свою фигуру привязанности и, как следствие, низкому порогу проявления поведения привязанности. Это состояние лучше всего описать как состояние тревожной привязанности[252].
Еще один набор условий, которому некоторые подобные люди подвергались и, возможно, до сих пор подвергаются, — давление родителя, обычно матери, заставляющее их выступать в роли фигуры привязанности для нее самой, что инвертирует (переворачивает) нормальные отношения. Средства оказания такого давления варьируются от неосознанного поощрения преждевременного чувства ответственности за других до сознательного использования угроз или внушения чувства вины. Индивиды, с которыми так обращаются, скорее всего, станут чрезмерно добросовестными и обремененными чувством вины, а также тревожно привязанными. Вероятно, большинство случаев школьной фобии и агорафобии возникают именно так.
Все описанные выше варианты родительского поведения, вероятно, не только вызывают у ребенка гнев на родителей, но и подавляют его выражение. Результатом становится множество частично неосознанных обид, которые сохраняются во взрослой жизни и обычно выражаются не в адрес родителей, а в сторону кого-то более слабого, например супруга или ребенка. Такой человек, вероятно, также будет подвержен сильной бессознательной тоске по любви и поддержке, которая может выражаться в аберрантной (отклоняющейся) форме поведения, направленного на получение заботы, например в вялых попытках самоповреждения, конверсионных симптомах, нервной анорексии, ипохондрии[253].
Паттерн поведения привязанности, который внешне представляет собой противоположность тревожной привязанности, был описан Парксом[254] как «компульсивное самополагание». Вместо того чтобы искать любви и заботы других, человек, демонстрирующий этот паттерн, настаивает на том, чтобы «держать лицо» и делать все самостоятельно, какими бы ни были условия. Эти люди тоже склонны ломаться под воздействием стресса и обращаться к специалистам с психосоматическими симптомами или депрессией.
Многие такие люди имели опыт, мало чем отличающийся от опыта тех, у кого развивается тревожная привязанность; но они отреагировали на него иначе — подавляя чувство и поведение привязанности и отрицая, порой даже высмеивая любое желание близких отношений с кем-либо, кто мог бы дать любовь и заботу. Однако не требуется особой проницательности, чтобы понять, что они глубоко недоверчивы к близким отношениям и до ужаса боятся позволить себе положиться на кого-то еще: в одних случаях — чтобы избежать боли отвержения, а в других — давления, которое направлено на то, чтобы заставить их стать чьим-то опекуном. Как и в случае тревожной привязанности, здесь, вероятно, присутствует много скрытой обиды, которая, будучи спровоцированной, направляется против более слабых людей, а также невыраженная тоска по любви и поддержке.
Паттерн поведения привязанности, родственный компульсивной опоре на себя, — компульсивная забота. Человек, демонстрирующий его, может вступать во множество близких отношений, но всегда в роли дающего заботу и никогда — получающего ее. Часто избранником становится «неудачник» (lame duck), который какое-то время может приветствовать заботу. Но компульсивный опекун будет также стремиться заботиться о тех, кто не ищет и не приветствует этого. Типичный детский опыт таких людей — наличие матери, которая из-за депрессии или какой-то другой проблемы не могла заботиться о ребенке, а вместо этого требовала заботы о себе и, возможно, помощи в уходе за младшими братьями и сестрами. Таким образом, с раннего детства человек, развивающийся по этому пути, обнаружил, что единственная доступная аффективная связь — та, в которой он всегда должен быть опекуном, а единственная забота, которую он может получить, — та, которую он дарит себе сам. (Дети, растущие в интернатах, иногда тоже развиваются таким образом.) Здесь, как и в случае с компульсивно полагающимися на себя, присутствует много латентной (скрытой) тоски по любви и заботе и много латентного гнева на родителей за то, что они не обеспечили этого; и, опять же, много тревоги и вины по поводу выражения таких желаний. Дональд Винникотт[255] описал людей такого типа как развивших «ложное Я» (false self) и утверждает: его корни следует искать в том, что человек в детстве не получил «достаточно хорошего» материнства. Помочь такому человеку открыть свое «истинное Я» значит помочь ему признать и присвоить свою тоску по любви и заботе, а также свой гнев на тех, кто ранее не смог дать ему это.
Жизненные события, которые становятся особенно стрессовыми для людей, чье поведение привязанности и заботы развивалось по одной из описанных выше линий, — серьезная болезнь или смерть либо фигуры привязанности, либо подопечного, или какая-то иная форма разлуки с ними. Серьезная болезнь усиливает тревогу и, возможно, вину. Смерть или разлука подтверждают худшие ожидания человека и приводят к отчаянию, а также к тревоге. У этих людей оплакивание смерти или разлуки (скорбь), вероятно, будет протекать нетипично. В случае тревожно привязанных скорбь, скорее всего, будет характеризоваться необычайно сильным гневом и/или самобичеванием, депрессией и длиться намного дольше, чем обычно. В случае компульсивно полагающихся на себя скорбь может быть отложена на месяцы или годы. Однако напряжение и раздражительность обычно присутствуют, и могут возникать эпизодические депрессии, но часто спустя столь долгое время, что причинная связь со смертью или разлукой теряется из виду. Эти патологические формы скорби обсуждаются Колином Парксом[256].
Люди описанного типа не только склонны к срывам после утраты или разлуки, но и, вероятно, столкнутся с рядом типичных трудностей, когда вступят в брак и заведут детей. По отношению к партнеру по браку человек может проявлять тревожную привязанность и предъявлять постоянные требования любви и заботы; или же он может проявлять компульсивную заботу о другом со скрытой обидой на то, что это, кажется, не ценится и не находит взаимности. По отношению к ребенку также может проявляться любой из этих паттернов. В первом случае родитель требует, чтобы ребенок был его опекуном, а во втором — настаивает на обеспечении его заботой, даже когда это уже неуместно, что приводит к «удушающей любви»[257]. Нарушения родительского поведения возникают также из-за того, что родитель воспринимает своего ребенка и обращается с ним так, как если бы тот был одним из его братьев или сестер, что может привести, например, к ревности отца к вниманию, которое его жена уделяет их ребенку.
Другая распространенная форма нарушения — когда родитель воспринимает своего ребенка как копию себя, особенно тех аспектов, которые он стремился искоренить, и затем стремится искоренить их также в своем ребенке. Он, вероятно, станет использовать версию тех же методов дисциплины — возможно, грубых и насильственных, осуждающих или саркастичных, внушающих чувство вины, — которым он сам подвергался в детстве и которые привели к развитию у него тех проблем, которые он сейчас так неуместно пытается предотвратить или вылечить у своего ребенка. Муж может воспринимать жену и обращаться с ней так же. А жена и мать — принять этот паттерн в своем восприятии и обращении с мужем или ребенком. Сталкиваясь с неприятным и саморазрушительным поведением такого рода, полезно помнить, что каждый из нас склонен поступать с другими так, как поступали с ним. Запугивающий взрослый — это запуганный ребенок, который стал большим.
Когда человек перенимает либо по отношению к себе, либо по отношению к другим те же установки и формы поведения, которые его родитель применял и, возможно, до сих пор применяет к нему, можно сказать, что он отождествляется с этим родителем. Процессы, посредством которых приобретаются такие установки и формы поведения, предположительно относятся к процессам обучения через наблюдение и, таким образом, не отличаются от тех, посредством которых приобретаются другие сложные формы поведения, включая полезные навыки.
Из множества других паттернов нарушенного семейного функционирования и развития личности, которые можно понять в терминах патологического развития поведения привязанности, хорошо известен эмоционально отстраненный индивид, неспособный поддерживать стабильную аффективную связь с кем-либо. Люди с этим нарушением могут получить ярлык психопатических и/или истерических личностей. Они часто склонны к правонарушениям и саморазрушительному поведению. Типичная история — длительная депривация материнской заботы в самые ранние годы жизни, обычно в сочетании с последующим отвержением и/или угрозами отвержения со стороны биологических или приемных родителей[258].
Чтобы объяснить, почему индивиды продолжают проявлять описанные характеристики спустя долгое время после того, как выросли, необходимо постулировать: какие бы репрезентативные модели (working models) фигур привязанности и себя («Я») индивид ни построил в детстве и подростковом возрасте, они склонны сохраняться относительно неизменными во взрослой жизни. В результате он ассимилирует любого нового человека, с которым он может сформировать связь, например супруга, ребенка, работодателя или терапевта, в существующую модель (либо того или иного родителя, либо себя), и часто продолжает делать это, несмотря на повторяющиеся свидетельства того, что модель неподходящая. Точно так же он ожидает, что они будут воспринимать его и обращаться с ним способами, которые соответствуют его модели себя, и продолжает придерживаться таких ожиданий, несмотря на свидетельства об обратном. Такие предвзятые восприятия и ожидания ведут к различным ложным убеждениям о других людях, ложным ожиданиям относительно того, как они будут себя вести, и неуместным действиям, призванным упредить их ожидаемое поведение. Возьмем простой пример: мужчина, которому в детстве часто угрожали, что его бросят, может легко приписать такие намерения своей жене. Тогда он будет неверно истолковывать то, что она говорит или делает, в свете такого намерения, а затем предпримет любые действия, которые, как он считает, лучше всего соответствуют ситуации, которая, по его мнению, существует. За этим неизбежно последуют недопонимание и конфликт. Во всем этом он не осознаёт как то, что находится под влиянием своего прошлого опыта, так и то, что его нынешние убеждения и ожидания ошибочны.
В традиционной теории описанные процессы часто рассматриваются в терминах «интернализации проблемы», а ошибочные атрибуции и восприятия приписываются проекции, интроекции или фантазии. Итоговые утверждения часто двусмысленны, вдобавок такие ошибочные атрибуции и восприятия напрямую происходят из предшествующего реального жизненного опыта; но об этом упоминается в лучшем случае расплывчато. Если мы применим термины когнитивной психологии, думаю, формулировки станут точнее, и гипотезы относительно причинной роли различных видов детского опыта — через сохранение репрезентативных моделей фигур привязанности и себя на бессознательном уровне — могут быть описаны в проверяемой форме.
Следует отметить, что неуместные, но устойчивые репрезентативные модели часто сосуществуют с более адекватными. Например, муж может колебаться между верой в то, что жена ему верна, и подозрением, что она планирует его бросить. Клинический опыт показывает: чем сильнее эмоции, возникающие в отношениях, тем выше вероятность того, что более ранние и менее осознанные модели станут доминирующими. Объяснение такого психического функционирования, которое традиционно обсуждается в терминах защитных процессов, представляет собой вызов для когнитивных психологов, но они уже занимаются этой проблемой[259], [260].