Таковы основные понятия, выдвинутые этологами. Вместе они обеспечивают подход, сильно отличающийся от теории научения или психоанализа, но в принципе совместимый с существенными компонентами каждого из них. Мы еще увидим, приведет ли этот подход к лучшему пониманию данных о развитии ребенка и послужит ли он стимулом для более многочисленных и качественных исследований. Но в силу того, что он дает другую оптику, через которую можно смотреть на вещи, мы и предпринимаем другие виды исследований. Я проиллюстрирую это, рассмотрев две хорошо известные характеристики социального поведения младенцев: улыбку и тенденцию примерно с шести месяцев привязываться к знакомой материнской фигуре.
Джеймс Барри рассказывал нам: когда первый ребенок улыбнулся, улыбка разбилась на тысячи кусочков, и каждый стал феей. Вполне вероятно. Улыбки младенцев — мощный инструмент, они завораживают и покоряют матерей. Кто усомнится в том, что именно тот ребенок, который охотнее всего вознаграждает свою мать улыбкой, получает больше всего любви и заботы?
Я сразу перешел к этологическому описанию и объяснению улыбки младенца. Я представляю ее вам как социальный релизер — поведенческий паттерн, вероятно видоспецифичный для человека, который в обычных обстоятельствах созревает в первые недели жизни и одна из функций которого состоит в том, чтобы вызывать материнское поведение у матери. Далее я предположил, что он развился в процессе эволюции человеческого вида благодаря дифференциальной выживаемости, благоприятствующей тем младенцам, которые хорошо улыбаются. Рассматривая тему таким образом, я, конечно, буду стремиться определить условия, внутренние и внешние по отношению к младенцу, которые необходимы для вызова реакции улыбки, и тех, которые ведут к ее прекращению. В частности, мы рассмотрим, реагирует ли она на визуальные и слуховые знаковые стимулы и подвержена ли в каком-либо отношении сенситивным фазам развития. Более того, я ожидаю, что она действует как компонент в более высокой организации поведенческих паттернов, которые составляют «поведение привязанности» у младенца чуть старшего возраста — а именно комплекс поведения, объединяющий ребенка с материнской фигурой. Над этой темой работал в Тавистоке мой коллега Энтони Амброуз[59].
Этот подход, легко интегрируемый с теорией научения, контрастирует с тем, который строго ограничен ею.
В середине 1930-х У. Деннис[60] заметил, что маленькие дети (от семи до шестнадцати недель) улыбаются человеческому лицу и голосу. Поскольку, будучи теоретиком научения, он был уверен, что это не безусловные стимулы, он предпринял эксперименты, чтобы увидеть, сможет ли он определить, чем же был безусловный стимул. Его метод — воспитывать младенцев так, чтобы как можно большая часть их кормления и другого ухода осуществлялась в условиях, не позволяющих им видеть человеческое лицо или слышать разговор. Он ожидал, что со временем можно будет определить, чему младенцы улыбаются естественно. Результаты, однако, не подтвердили его ожиданий; младенцы, воспитанные таким образом, все равно улыбались человеческому лицу, и никакое другое условие стимула не было столь эффективным. Поэтому он отметил, что не получил доказательств существования безусловного стимула для реакции улыбки, к которому человеческое лицо могло бы стать условием.
Но он не мог поверить своим глазам. Не зная о работах Хайнрота и Лоренца, он продолжал отвергать возможность того, что человеческое лицо само по себе становится эффективным невыученным стимулом, на (ошибочном) основании, что не было доказательств подобной специфичности в сенсорном контроле невыученных реакций у животных. И он выдвинул спекулятивную теорию о том, что улыбка вызывается через процесс обусловливания «любым стимулом, который возвещает об освобождении младенца от дистресса». Очевидно, что исключительная опора на теорию научения, вдохновив его на интересные эксперименты, не позволила ему придать должный вес как его собственным открытиям, так и альтернативным объяснениям.
Десять лет спустя Р. Спитц и К. Вольф[61] опубликовали еще одну экспериментальную работу об улыбке младенца. В ряде экспериментов с использованием масок они продемонстрировали, что у младенцев в возрасте от двух до шести месяцев, взятых из различных расовых и культурных сред, улыбка вызывается визуальным конфигурационным качеством человеческого лица. Они утверждали далее, что эта конфигурация должна включать в качестве элементов два глаза в положении анфас и в движении. Эти наблюдения с тех пор были подтверждены и расширены Р. Аренсом[62], который также показал, как конфигурация, необходимая для вызова улыбки, становится сложнее с возрастом. То, что по крайней мере один из экстероцептивных стимулов, вызывающих улыбку у двух-трехмесячного младенца, становится довольно простым визуальным гештальтом, кажется неизбежным выводом и принимается как таковой обоими исследователями. Поэтому нас удивляет, что при рассмотрении моторного компонента улыбки Спитц не считает его встроенным видоспецифичным паттерном. В личном общении он ясно дал понять, что рассматривает ее как моторную реакцию, выученную в результате инструментального обусловливания. Сравнивая это с изучением языка посредством отбора и специализированного использования естественных фонем, Спитц отмечает следующее.
Отбор происходит путем прогрессивного подавления (или отбрасывания) нецелесообразных паттернов и подкрепления адаптированных к цели паттернов поведения. Это я и имею в виду, говоря, что реакция улыбки — приобретенный паттерн поведения в ответ на уход матери; она присутствует, как один из многих десятков физиономических паттернов поведения, с самого начала; она выкристаллизовывается из них в ответ на действия матери, то есть на начало объектных отношений[63].
Как мы видим, он не принимает с готовностью идею о том, что улыбка «встроена» в человеческого младенца и к возрасту шести недель или около того уже может быть вызвана соответствующими стимулами.
И все же вероятность этого очень велика. В конце концов, в ходе эволюции человек принял на себя большие риски. В его «оснащении» чаша весов склонилась далеко в пользу гибкости поведения, а значит, и научения, и прочь от встроенной фиксированности. Однако было бы странно, если бы биологическая безопасность, исходящая от фиксированных паттернов, была полностью отброшена. Думаю, плач, сосание и улыбка — некоторые из множества встроенных моторных паттернов, за счет которых сама природа страхует нас от того, чтобы оставлять все на волю научения.
Но я признаю, что это не доказано и, возможно, никогда не будет доказано абсолютно. Более того, подчеркну, что в представленной мной картине нет ничего несовместимого с тем, что на улыбку влияет научение. Действительно, у нас есть веские основания полагать, что это так. Недавно Ивонна Брэкбилл[64] сообщила об эксперименте, в котором две группы младенцев в возрасте от 14 до 18 недель получали в течение двух недель две разные формы «вознаграждения» за свои улыбки в виде дополнительного внимания экспериментатора. В конце периода группы, как и ожидалось, значительно различались в отношении частоты и устойчивости их улыбок. Вывод о том, что на улыбку влияет инструментальное обусловливание, судя по данным Брэкбилл, хорошо обоснован. Любое дальнейшее предположение о том, что улыбку следует понимать исключительно в терминах инструментального обусловливания, не подтверждается ее данными и, как я уже сказал, кажется невероятным. Из того, что навыки ходьбы и бега улучшаются практикой, мы не делаем вывод, что они приобретаются исключительно путем научения, — он был бы ошибочным!
От того, как мы концептуализируем улыбку младенца, зависит многое; вопросы социального развития, на которые мы ищем ответы в исследованиях, будут сформулированы по-разному, все наши концепции человеческого социального взаимодействия, вероятно, окажутся другими, и клинические и образовательные методы, которым мы отдаем предпочтение, будут иметь разные акценты. Кратко рассмотрим, как это повлияет на исследования раннего социального развития.
Если мы примем точку зрения тотальной теории научения, то будем представлять Человека как животное без встроенных социальных реакций. Тогда мы столкнемся, как признали Глен Хезерс[65] и Джейкоб Гевирц[66], с проблемой понимания того, почему к возрасту семи или восьми месяцев у ребенка развивается сильная эмоционально окрашенная связь с матерью. Большая часть нашей экспериментальной работы будет тогда направлена на то, чтобы выяснить, как это развитие обусловлено процессами научения, основанными на удовлетворении физиологических потребностей.
Если же мы примем этологическую точку зрения, то будем действовать совершенно иначе. В первую очередь мы станем искать у младенцев ряд видоспецифичных поведенческих паттернов, которые, подобно улыбке, служат взаимодействию с матерью. (Два паттерна, которые, согласно нашей гипотезе, имеют такой характер и которые мы в Тавистоке надеемся изучить, — плач и склонность младенцев вытягивать руки, что взрослые, по-видимому, всегда интерпретируют как желание быть взятыми на руки.) Выявив их, мы попытаемся проанализировать высвобождающие и подавляющие стимулы, к которым они чувствительны. Мы ожидаем обнаружить, что такие стимулы обычно предъявляются матерью, и будем искать их в таких характеристиках, как ее внешность, тон ее голоса и давление ее рук. Более того, мы станем выявлять сенситивные фазы, через которые могут проходить эти реакции (как в отношении их созревания, так и в отношении их выученных компонентов); процесс, в рамках которого несколько социальных реакций интегрируются в более сложное целое; ситуации, когда они конфликтуют с несовместимыми реакциями, такими как враждебность или бегство; «стрессовые» ситуации, которые могут привести к их временной или даже постоянной дезинтеграции, их влияние на материнское поведение и т. д.
Очевидно, что это две очень разные исследовательские программы. Помимо того, что этологический подход согласуется с концепциями, вытекающими из психоаналитического и другого клинического опыта, главное основание для его выбора заключается в том, что он уже доказал свою эффективность в анализе социального развития и социального взаимодействия у других видов, тогда как теория научения, как отмечает сам Гевирц, разработана для объяснения явлений, которые относительно проще, и поэтому еще должна доказать свою релевантность.
Разумеется, выбирая этологический подход, мы не отбрасываем теорию научения. Напротив, для понимания многих процессов изменения, которым подвержены компоненты инстинктивных паттернов, она необходима и, следовательно, комплементарна этологии.
Работа Жана Пиаже[67] также комплементарна этологии. Даже если мы правы, полагая, что в первые месяцы жизни ребенка высвобождающие и подавляющие стимулы паттернов социального поведения имеют природу простых гештальтов, в дальнейшем картина меняется. Уже к шести месяцам стимулы, опосредующие его социальное поведение, включают сложные перцептивные образы, а на втором году жизни он развивает способность к символическому мышлению, что значительно расширяет стимулы, имеющие социальную значимость. Для понимания этого изменения концепции Пиаже, вероятно, незаменимы. Тем не менее не стоит предполагать, что, поскольку индивид стал способен использовать более сложные перцептивные образы и понятия, более примитивные стимулы на него уже не воздействуют. Напротив, есть все основания полагать, что, подобно шимпанзе, так сочувственно описанным Робертом Йерксом[68], мы продолжаем находиться под их влиянием, а в условиях тревоги и стресса особенно чувствительны к ним.
Это подводит нас к отношению этологии к психоанализу. Понятно, что, поскольку последний имеет дело с Человеком как с животным, использующим символы, с выдающимися способностями к научению и, следовательно, отсрочиванию, искажению и маскировке выражения инстинктивных реакций, он исследует область, смежную и комплементарную этологии. Однако, поскольку он изучает инстинктивные реакции как таковые, вероятно, эти две дисциплины перекрываются. В этом контексте интересно поразмышлять над убеждением Фрейда, выраженным в начале XX века[69], что для дальнейшего понимания инстинкта психологии нужно искать помощи у биологии. Благодаря разработкам в биологически укорененной науке этологии психоаналитическая теория инстинкта может быть переформулирована. Возможно, не сейчас, но позже. Однако будет очевидно, что такие понятия, как первичный нарциссизм и контроль инстинкта исключительно как результат социального научения, не будут пользоваться популярностью, а понятия первичных человеческих отношений, неизбежности внутрипсихического конфликта, защит от конфликта и способов его регуляции станут центральными. Результатом такой работы могло бы стать более экономное и последовательное теоретическое построение.
Проверка всех этих направлений мысли эмпирическими исследованиями — задача для целого поколения. Будет ли она решена в Великобритании? Это зависит от климата мнений в британской психологии, от того, будем ли мы ценить все эти подходы, признавать их комплементарными друг другу и передавать их принципы студентам и аспирантам.