[36]

На своей ежегодной конференции весной 1957 года Британское психологическое общество организовало симпозиум на тему «Вклад современных теорий в понимание развития ребенка». Меня пригласили выступить с докладом о вкладе, который можно ожидать от этологии, а других — о теории ассоциативного научения, психоанализе и «строителях систем» — Пиаже и Фрейде. Все четыре доклада были опубликованы позже в том же году.

Центральная проблема как клинической, так и социальной психологии — природа и развитие отношений ребенка с другими людьми. В своем подходе к ней психологи обычно выбирают один из двух путей: если они ориентированы на академическую науку и эксперимент, то, вероятно, предпочтут ту или иную форму теории научения; если же они ориентированы клинически, то следуют той или иной форме психоанализа. Оба подхода привели к ценным результатам. Однако попытки связать один взгляд с другим были немногочисленными и не очень успешными, а взаимное недоверие и критика между приверженцами оказались обычным делом.

Психоаналитики с самого начала представляли социальные отношения человека как опосредованные инстинктами, которые «растут» из биологических корней и побуждают к действию. Психоаналитическая теория во многом касалась этих инстинктов, их последовательного и постепенного появления в онтогенезе, постепенной и не всегда успешной организации в более сложные целостности; конфликтов, возникающих, когда два или более инстинкта активны и несовместимы; тревоги и вины, которые они порождают; и защит, призванных справляться с ними. Поглощенные этими примитивными человеческими страстями, которые из-за грубых инструментов, доступных для управления ими, способны, как мы знаем по горькому опыту, спровоцировать нас на поступки, о которых мы позже сожалеем, психоаналитики часто проявляли нетерпимость к подходу теоретиков научения. В их постулатах мало места для человеческих чувств или мотивации, проистекающей из бессознательных и иррациональных глубин. Клиницисту кажется, что теоретик научения всегда пытается втиснуть галлон буйной человеческой натуры в пинтовую кружку чопорной теории.

Теоретики научения, в свою очередь, критикуют психоаналитиков. Определения инстинкта заведомо неудовлетворительны и склонны вырождаться в аллегории. Клинические отчеты объемны, но записи систематических наблюдений немногочисленны. Экспериментальный метод отсутствует в принципе. Хуже того: гипотезы часто сформулированы так, что они не поддаются проверке. А это фатально для научного прогресса. Теория научения, как справедливо утверждается, определяет свои термины, формулирует гипотезы операционально и переходит к их проверке с помощью правильно спланированных экспериментов.

Я стремился быть и клиницистом, и ученым, поэтому остро ощущал этот конфликт. Как клиницист я считал подход Фрейда более плодотворным. Во-первых, он привлек внимание к психологическим процессам, имеющим непосредственное клиническое значение. Во-вторых, ряд его понятий, использующих динамическое бессознательное, был практичным и полезным способом упорядочивания данных. И все же как ученый я ощущал беспокойство по поводу ненадежного статуса многих наших наблюдений, неясности гипотез и, прежде всего, отсутствия какой-либо традиции, требующей проверки гипотез. Полагаю, что этим недостаткам мы обязаны спорам, слишком часто жарким и бесплодным, которые характеризовали историю психоанализа. Как, спрашивал я вместе со многими моими коллегами, мы можем подчинить психоанализ более строгой научной дисциплине, не жертвуя его уникальным вкладом?

Именно пребывая в таком умонастроении, я впервые узнал о работах этологов. Я сразу пришел в восторг. Здесь была группа биологов, изучающих поведение диких животных, которые не только использовали понятия, такие как инстинкт, конфликт и защитный механизм, необычайно похожие на те, что применяются в повседневной клинической работе, но и создавали прекрасно детализированные описания поведения и разработали экспериментальную технику для проверки своих гипотез. Сегодня их работы меня так же восхищают, как и тогда. Этология, на мой взгляд, изучает соответствующие явления научным способом. Поскольку она исследует развитие социального поведения, особенно семейных отношений у низших видов, на мой взгляд, она изучает поведение, аналогичное, а возможно, иногда даже гомологичное многому из того, что касается клинической практики; поскольку она использует полевые исследования, гипотезы с операционально определенными понятиями и эксперимент, она применяет строгий научный метод. Правда, только после того, как этот подход будет испытан на практике, мы узнаем, окажется ли он таким же плодотворным для людей, как и для низших видов. Достаточно сказать, что он мне наиболее симпатичен, поскольку я верю, что он может предоставить понятия и данные, которые необходимы, если данные и идеи, внесенные другими подходами (в частности, психоанализом, теорией научения и Пиаже), должны быть использованы и интегрированы.

Кратко рассматривая основные характеристики этологического подхода, начнем с работы Дарвина[37]: не только потому, что он был этологом еще до того, как само слово было придумано, но и потому, что основная задача этологии — эволюция поведения через процесс естественного отбора.

В «Происхождении видов» Дарвин посвящает главу Инстинкту, отмечая, что каждый вид наделен своим специфическим репертуаром поведенческих паттернов точно так же, как и собственными особенностями анатомического строения. Подчеркивая, что «инстинкты так же важны, как и телесное строение, для благополучия каждого вида», он выдвигает гипотезу, что «все самые сложные и чудесные инстинкты» возникли в процессе естественного отбора, сохранившего постоянно накапливающиеся биологически выгодные вариации. Он иллюстрирует свой тезис ссылками на поведенческие характеристики различных видов насекомых, таких как муравьи и пчелы, и птиц, например кукушки.

Со времен Дарвина зоологи занимались описанием и каталогизацией паттернов поведения, которые характерны для определенного вида и которые, хотя отчасти изменчивы и модифицируемы, оказываются такой же отличительной чертой вида, как красная грудка зарянки или полосы тигра. Мы не можем спутать откладывание яиц самкой кукушки с таковым у самки гуся, мочеиспускание лошади с мочеиспусканием собаки, ухаживание поганки с ухаживанием домашней птицы. В каждом случае демонстрируемое поведение носит печать конкретного вида и поэтому видоспецифично (термин удобный, хотя и громоздкий). Поскольку эти паттерны развиваются характерным образом почти у всех особей вида, даже выросших в изоляции, очевидно, что они очень во многом невыученные и наследственные. С другой стороны, мы встречаем особей, у которых такие паттерны не смогли развиться или приняли странные формы, поэтому мы можем заключить, что среда также важна. Это напоминает нам, что в живых организмах ни структура, ни функция не могут развиваться вне среды и что, какой бы мощной ни была наследственность, точная форма, которую примет каждый признак, будет зависеть от природы этой среды.

Видоспецифичные паттерны поведения, с которыми мы имеем дело, часто на удивление сложны. Рассмотрим действия длиннохвостой синицы, которая строит свое красивое куполообразное гнездо, покрытое лишайником. Они включают выбор места, сбор сначала мха, а затем паутины для формирования платформы, далее постепенное вплетение мха в чашу боковыми движениями, сидя на платформе. Чаша неуклонно растет, когда птица плетет гнездо вокруг себя, пока над головой оно не станет куполообразным. Тем временем снаружи добавляются лишайники, а входное отверстие остается открытым. Наконец, боковые стенки входа укрепляются, и гнездо выстилается множеством мягких перьев. В этом поразительном действе есть четырнадцать различных типов движений и их комбинаций; некоторые — общие с другими видами, другие специфичны, при этом каждое адаптировано к конкретной среде гнездящейся пары, и все они так организованы во времени и пространстве, что результатом становится целостная структура, непохожая на то, что встречается в природе где-либо еще, и служащая жизненно важной функции выживания рода длиннохвостых синиц[38].

Другие паттерны намного проще. Когда мы трясем гнездо черного дрозда, несколько маленьких уродливых головок подпрыгивают, у каждой гигантский разинутый рот; когда мы помещаем суточного цыпленка на стол с зернами пищи, он вскорости начинает клевать каждое зернышко аккуратно и точно. Но даже эти более простые паттерны далеко не просты. Реакция раскрытия рта у птенцов черного дрозда вызывается и ориентируется визуальным гештальтом, а также встряхиванием гнезда; клевание цыпленка так организовано в пространстве и времени, что каждое зерно захватывается точно. Очевидно, что такие поведенческие паттерны не могут быть простыми рефлексами. Во-первых, их организация сложнее и направлена на поведение на молярном уровне[39]; во-вторых, кажется, что, будучи активированными, они часто обладают собственным мотивационным импульсом, который прекращается только при особых обстоятельствах.

Этологи изучают эти видоспецифичные паттерны поведения. Сам термин происходит от греческого слова «этос» (ethos), которое означает «природа вещи»[40]. Со времен Дарвина главной целью этого исследования оставалась таксономия, а именно упорядочивание видов по отношению к их ближайшим родственникам, живым и вымершим. Было обнаружено следующее: несмотря на потенциальную изменчивость, относительная устойчивость этих паттернов у различных видов рыб и птиц такова, что их можно использовать для целей классификации с такой же степенью надежности, как и анатомические структуры. Посетив исследовательскую станцию Конрада Лоренца в Германии, легко заметить его неизменный интерес к пересмотру таксономической классификации уток и гусей на основе их поведенческих паттернов. А основной интерес Нико Тинбергена — составление полной описи поведения многих видов чаек. Я подчеркиваю это, чтобы донести до вас, насколько эти поведенческие паттерны специфичны для вида, наследуются и являются такой же частью природы организма, как и его кости.

Тут я осознаю, что некоторые из вас могут проявить нетерпение. Мол, все это очень интересно и может быть верно для рыб и птиц, но уверены ли мы, что это применимо даже к млекопитающим, не говоря уже о человеке? Разве поведение млекопитающих не отличается своей вариабельностью и ролью, которую играет научение? Уверены ли мы, что у них есть врожденные паттерны поведения? Этолог ответит: да, поведение млекопитающих более вариабельно, и научение играет большую роль, однако каждый вид демонстрирует поведение, свойственное только ему — например, в отношении передвижения, кормления, ухаживания и спаривания, а также ухода за потомством, — и кажется невероятным, что эти паттерны целиком выучены. Более того, как показал Ф. Бич[41] для крыс, а также Николас Коллиас и Хелена Блаувельт для коз, продуктивно изучать это поведение теми же методами и концептуализировать данные так же, как это успешно делается для низших позвоночных. Что касается паттернов поведения, то здесь нет признаков резкого разрыва между рыбами, птицами и млекопитающими, как и в отношении анатомии. Напротив, несмотря на введение важных новых черт, есть все признаки эволюционной преемственности. Встроенные паттерны поведения, по-видимому, остаются такими же важными для опосредования основных биологических процессов млекопитающих, как и для других видов; и, поскольку существуют сходства в анатомических и физиологических компонентах этих процессов у человека и низших млекопитающих, было бы странно, если бы не было сходств и в хотя бы некоторых поведенческих компонентах.

Для таксономических целей точного описания поведенческих паттернов достаточно. Однако для науки о поведении нам нужно знать гораздо больше — в частности, о природе условий (как внутренних, так и внешних по отношению к организму), которые управляют паттерном.

Этологи внесли огромный вклад в наше знание условий, внешних по отношению к организму. Оскар Хайнрот одним из первых указал на то, что видоспецифичные паттерны поведения часто активируются восприятием довольно простых визуальных или слуховых гештальтов, к которым они чувствительны от рождения. Хорошо известные примеры, проанализированные с помощью экспериментов с использованием муляжей различных форм и цветов, — реакция спаривания самца колюшки, которая вызвана восприятием формы, напоминающей беременную самку; реакция разевания рта птенца серебристой чайки, вызванная восприятием красного пятна, похожего на пятно на клюве взрослой чайки; и реакция атаки самца зарянки, обусловленная восприятием на его территории пучка красных перьев, похожего на те, что на груди у соперника-самца. Во всех трех случаях реакция, по-видимому, вызвана восприятием довольно простого гештальта, известного как «знаковый стимул» (sign stimulus).

Большая часть этологической работы была посвящена выявлению знаковых стимулов, которые вызывают различные видоспецифичные паттерны поведения у рыб и птиц. Поскольку многие из них опосредуют социальное поведение — ухаживание, спаривание, кормление птенцов родителями и следование птенцов за родителями, — стала понятнее природа социального взаимодействия. У десятков видов было показано, что поведение, служащее спариванию и родительству, контролируется восприятием знаковых стимулов, предъявляемых другими представителями того же вида, таких как расправление хвоста или цвет клюва, песня или зов, существенные характеристики которых представляют собой довольно простые гештальты. Такие знаковые стимулы известны как «социальные релизеры» (social releasers).

Американский психолог Ф. Бич, чья работа по брачному поведению самцов крыс и возвращению детенышей самками основана на методах и концепциях, схожих с теми, что использует европейская и зоологически укорененная школа этологии, рассуждал о том, можно ли сказать, что внешний стимул у млекопитающих так же прост, как у рыб и птиц. После множества экспериментов он пришел к выводам, которые на первый взгляд ставят крыс в иную категорию, чем зарянок[42]: обе реакции зависят от стимульного паттерна, который по своей природе мультисенсорный. Однако вывод этот очень осторожный, и в личном общении Бич указал на возможность, впервые озвученную Николасом Тинбергеном: если бы мы фрагментировали общую материнскую реакцию взрослой самки на отдельные секции или сегменты, вполне могло бы оказаться, что каждый элемент последовательного паттерна на самом деле контролировался простым сенсорным сигналом. Кроме того, он заметил, что поведение очень молодых млекопитающих вполне может управляться более простым сенсорным контролем, чем у взрослых особей, и более чем вероятно, что некоторые из них вызваны чем-то близким к знаковому стимулу. Подобные гипотезы именитых исследователей, однако, не свидетельствуют о том, что этологический подход неприменим к млекопитающим.

Эксперимент также может быть использован, чтобы определить условия, внутренние по отношению к организму, которые необходимы для активации поведенческого паттерна. К ним относятся созревание тела и центральной нервной системы, как в случае с полетом у подрастающих птиц, и эндокринный баланс, как в случае с сексуальным поведением большинства, если не всех позвоночных; а также то, был ли паттерн недавно активирован или нет, поскольку хорошо известно, что многие инстинктивные действия вызываются труднее после того, как они недавно совершались, чем после периода покоя. После копуляции немногие животные возбуждаются так же легко, как и раньше. Эта и подобные перемены явно обусловлены изменением состояния организма, и часто эксперименты показывают, что оно происходит внутри центральной нервной системы. Чтобы объяснить их, Конрад Лоренц[43] постулировал серию резервуаров, каждый из которых заполнен «реакционно-специфической энергией», соответствующей определенному поведенческому паттерну. Каждый мыслился как управляемый клапаном (врожденный высвобождающий механизм, или ВВМ), который мог быть открыт в результате восприятия соответствующего знакового стимула, так что реакционно-специфическая энергия могла быть разряжена при выполнении конкретного поведения. Когда энергия вытекала, поведение прекращалось. Впоследствии, как он предполагал, клапан закрывался, энергия накапливалась заново, и через некоторое время процесс можно было повторить. Эта психогидравлическая модель инстинкта с резервуаром и накоплением «энергии» явно схожа с теорией инстинкта, выдвинутой Фрейдом, и кажется вероятным, что и Фрейд, и Лоренц пришли к схожим моделям в результате попыток объяснить схожее поведение.

Как бы то ни было, эта психогидравлическая модель уже опровергнута. Ее перестали поддерживать и Лоренц, и Тинберген, и я надеюсь, что однажды от нее откажутся и психоаналитики. Ведь она не только механистически груба, но и не соответствует фактам. Множество экспериментальных работ продемонстрировали: поведенческие паттерны прекращаются не потому, что у них закончилась некая гипотетическая энергия, а потому, что они были «заглушены» или «выключены». Различные психологические процессы могут приводить к этому результату. Один из них, влияющий на поведение в долгосрочной перспективе, — привыкание. Другой, влиятельный в краткосрочной перспективе, иллюстрируется экспериментами[44] с собаками, которым сформировали постоянную эзофагостому. Они показали, что акты еды и питья прекращаются проприоцептивными и/или интероцептивными[45] стимулами, возникающими во рту, пищеводе и желудке, которые у интактного (неоперированного) животного становятся результатом самих действий; иными словами, существует механизм отрицательной обратной связи. Это не вызвано ни усталостью, ни насыщением потребности в еде и питье; сам акт порождает стимулы обратной связи, которые его прекращают[46].

Не менее интересны наблюдения этологов о том, что поведение может быть не только активировано экстероцептивными[47] стимулами, но и прекращено ими. Мартин Мойнихан[48], например, продемонстрировал, что инстинкт насиживания у озерной чайки снижается только при нахождении на полной кладке правильно расположенных яиц. Пока условия сохраняются, птица сидит спокойно. Если яйца убрать или нарушить их порядок, она становится беспокойной и начинает совершать движения по строительству гнезда. Это продолжается до тех пор, пока она снова не испытает стимулы, возникающие от полной кладки, расположенной правильно. Роберт Хайнд[49] наблюдал, как ранней весной простое присутствие самки зяблика приводит к ослаблению ухаживающего поведения самца, такого как пение и поиск. Когда она рядом, он спокоен; когда ее нет, он становится активным. В этом случае, когда социально значимый поведенческий паттерн подавляется знаковыми стимулами, исходящими от другого представителя того же вида, мы, возможно, могли бы говорить о «социальном супрессоре» как о термине, параллельном «социальному релизеру».

Не исключено, что понятия социального релизера и социального супрессора окажутся ценными в изучении невербального социального взаимодействия у людей, особенно эмоционально окрашенного; я вернусь к ним, когда буду обсуждать возможное применение этих идей к исследованиям развития ребенка.

Таким образом, наша базовая модель инстинктивного поведения — единица, включающая видоспецифичный паттерн поведения, управляемый двумя сложными механизмами: один контролирует его активацию, другой — прекращение. Нередко обнаруживается, что различные паттерны, каждый из которых заслуживает детального изучения, связаны вместе таким образом, что в результате формируется сложное поведение, например строительство гнезда или ухаживание. Биологическая функция этих паттернов и их высшей организации — обслуживать основные жизненные процессы метаболизма и размножения; это аналоги — на уровне молярного поведения — физиологических процессов, также связанных с метаболизмом и размножением, которые давно стали предметом физиологии. Подобно последним, у каждого вида их основные формы наследуются, и, как предположил Дарвин более века назад, их наследуемые вариации так же подвержены естественному отбору, как и любая другая наследуемая характеристика.

Естественно, эта модель не уникальна для этологии. Она была независимо выдвинута по крайней мере одним экспериментальным психологом[50], и большая часть экспериментальных данных, касающихся роли интероцептивных стимулов, собрана психологами и физиологами. Это иллюстрирует комплементарную природу этологического и психологического подходов. Они не только дополняют друг друга: начиная с Уильяма Джеймса, психологи живо интересовались явлениями, изучаемыми этологами, и некоторые, например Р. Йеркс[51] и Ф. Бич[52], внесли заметный вклад в эту дисциплину. Главным же вкладом этологов стал анализ сложной последовательности инстинктивного поведения, такого как ухаживание или строительство гнезда, как ряда сложных паттернов, каждый из которых управляется своим сложным механизмом и которые вместе организованы в большее целое; выделение наследуемых черт паттерна; и открытие того, что и в их активации, и в их прекращении главную роль играют экстероцептивные стимулы.

Прежде чем рассматривать применение этих концепций к исследованиям развития ребенка, кратко коснусь двух других понятий, в которые внесли вклад как этологи, так и психологи: сенситивные фазы развития[53] и регуляция конфликта. Оба понятия — центральные для психоанализа, и для клиницистов особый интерес представляет то, что мы всё лучше их понимаем.

Было обнаружено, что у растущего индивида видоспецифичные поведенческие паттерны часто проходят через сенситивные фазы развития, в течение которых некоторые их характеристики определяются либо навсегда, либо почти навсегда. Сенситивные фазы, которые возникают обычно — хотя и не обязательно — очень рано в жизненном цикле, влияют на развитие по крайней мере в четырех различных аспектах:

• разовьется ли реакция в принципе;

• интенсивность, с которой она позже проявляется;

• точная моторная (двигательная) форма, которую она принимает;

• конкретные стимулы, которые ее активируют или прекращают.

1. Паттерны, которые развиваются у всех представителей вида, воспитанных в «обычной» среде, могут вообще не появиться, если среда особым образом ограничена. Так, было показано, что реакция клевания, очевидная у каждого суточного цыпленка в обычной среде, никогда не развивается, если его держать в темноте в течение его первых четырнадцати дней жизни[54]. А склонность молодого утенка кряквы следовать за движущимся объектом, которая наиболее заметна примерно через шестнадцать часов после вылупления, не развивается, если у птенца в его первые сорок часов жизни нет объекта для следования[55]. В каждом случае сенситивный период для «мобилизации» реакции был пропущен, поэтому она не появляется вовсе.

2. В других случаях паттерн может развиваться обычно, но из-за определенного опыта в младенчестве проявляется у взрослого с необычной интенсивностью. Хорошо известный пример — вариация в поведении запасания у взрослых крыс после нескольких дней фрустрации кормления. Те грызуны, которые детенышами подвергались прерывистой фрустрации кормления, как правило, запасали гораздо больше пищевых гранул, чем те, у которых не было этого опыта. Работа была выполнена экспериментальным психологом Джозефом Маквикером Хантом[56].

3. Моторная часть паттерна часто восприимчива к процессам научения, и в некоторых случаях было обнаружено, что эта восприимчивость ограничена определенным периодом. Один из наиболее изученных примеров — научение песне у зябликов. Уильям Торп[57] показал: определенные характеристики песни развиваются даже у зяблика, выросшего в изоляции, но другие — выученные, а научение ограничено особыми периодами первого года жизни птицы. Песню, которую он выучивает тогда, он потом поет всю оставшуюся жизнь.

4. Стимулы, которые активируют или прекращают поведенческий паттерн, поначалу могут быть общими, а позже, в процессе научения, стать ограниченными. Было обнаружено, что сам процесс ограничения также может быть привязан к короткому периоду жизненного цикла. Знаменитая работа Лоренца[58] по «импринтингу» молодых гусят хорошо известна; поначалу птенец готов следовать за любым движущимся объектом какого угодно размера, а через несколько дней — только за тем типом объектов, к которому привык, будь то мать-гусыня или человек; причем независимо от того, получил ли он пищу или комфорт от объекта. Другой известный пример — ягненок-сирота, выращенный на ферме, который фиксируется на людях и больше не вступает в социальные отношения с овцами.

Наконец, было выявлено, что в повседневной жизни животного постоянно возникают конфликтные ситуации. Времена, когда предполагалось, что только Человек обременен крестом противоречивых импульсов, прошли; мы знаем, что птицы и звери всех видов подвержены им. Более того, мы в курсе, что исход таких конфликтов очень разнообразен и иногда столь же дезадаптивен, как и у людей. Нет нужды ставить перед животными непреодолимые задачи, чтобы они начали совершать глупости. Легкое отвлечение самки млекопитающего вскоре после родов нарушит чувствительный механизм, регулирующий потенциально конфликтующие импульсы: с одной стороны, съесть послед, а с другой — заботиться о детеныше. В итоге она может съесть свое потомство вместе с последом. Я верю, что гораздо больше мы узнаем, если изучим способы регулирования конфликта у животных и условия, которые побуждают индивида принимать тот или иной дезадаптивный паттерн.

Я ожидаю, что и здесь мы обнаружим сенситивные фазы развития, исход которых определяет, какой способ регуляции отдельное животное с тех пор привычно принимает. Именно на эту проблему — сенситивные фазы в развитии способов регуляции конфликта — я бы особенно хотел направить исследования; уверен, что ее решение даст нам ключ к пониманию истоков неврозов. Насколько мне известно, этому пока не уделялось внимания.