Моя точка зрения основана на убеждении, что многие психические проблемы и несчастья обусловлены влиянием окружающей среды, которое мы способны изменить. В психоанализе, как и в других сферах психиатрии и во всех биологических науках, постоянно ведутся споры о вкладе соответственно природы и воспитания. Наша задача — понять, почему один человек вырастает без серьезных трудностей в своей импульсивной жизни, а другой постоянно сталкивается с ними. Несомненно, вариации в наследственных задатках и во влиянии среды играют большую роль. Однако сам Фрейд — возможно, из-за того, что его первая гипотеза о среде (та, что относилась к влиянию соблазнения в детстве) оказалась ошибочной, — опасался возлагать ответственность за трудности своих пациентов на различия в окружающей среде и с возрастом, казалось, все больше склонялся к мысли, что изменение среды мало поможет смягчить силу инфантильного конфликта. Многие аналитики с ним согласились. Некоторые действительно не только считали, что те из нас, кто настроен более оптимистично, ошибаются, но и опасались, что, подчеркивая значение среды, мы отвлекаем внимание от решающего факта внутрипсихического (интрапсихического) конфликта. Эта опасность существует, и аналитики написали немало книг по уходу за детьми, в центре внимания которых был главным образом внепсихический (экстрапсихический) конфликт — между потребностями ребенка и ограниченными возможностями среды для их удовлетворения. Хотя, как я уже указывал, я считаю этот внепсихический конфликт между внутренними потребностями и внешней возможностью их удовлетворения вполне реальным, подчеркну: на мой взгляд, сам по себе он имеет лишь ограниченное значение для психического развития. Во внешней среде важно то, насколько фрустрации и другие ее влияния ведут к развитию интрапсихического конфликта такой формы и интенсивности, что незрелый психический аппарат младенца и маленького ребенка не может удовлетворительно его регулировать. Именно по этому критерию мы должны оценивать достоинства или недостатки практик ухода за детьми, и именно при таком подходе к проблеме психоанализ может внести свой главный вклад.

Я убежденный и даже восторженный сторонник мнения, что реальные ситуации, которые проживает младенец или маленький ребенок, имеют решающее значение для его развития, и не хочу создавать впечатление, будто мы уже знаем, как сделать так, чтобы все дети вырастали без эмоциональных нарушений. Конечно, я считаю, что мы уже знаем немало, и, если бы мы могли применить имеющиеся знания (а из-за нехватки обученных работников я боюсь, что вероятность этого не очень высока), последовало бы огромное увеличение человеческого счастья и сокращение частоты психологических заболеваний. Но было бы глупо полагать, что мы уже знаем достаточно, чтобы гарантировать: если опыт ребенка будет соответствовать определенным заданным критериям, он вырастет без серьезных проблем. Нам приходится иметь дело со сложными проблемами, возникающими из-за искажающего эффекта детских фантазий и его ошибочной интерпретации окружающего мира[34], но вполне могут возникать трудности, о происхождении которых пока ничего не известно. Даже о тех, которые мы хоть в какой-то степени понимаем, наши знания всё еще скудны и недостаточно основаны на систематически собранных данных. Поэтому потребность в изучении велика, и чем больше мы знаем об этих проблемах, тем больше у нас появляется возможностей для плодотворных исследований.

Какие научные подходы окажутся наиболее плодотворными? Это покажет будущее. Все исследования — азартная игра, и мы вынуждены ставить деньги на тех «лошадей», которые нам приглянулись. Лично я скорее склонен ставить на «полукровок». Мне кажется вероятным, что исследования мотивации у маленьких детей, особенно изучение того, как мать и младенец развивают свои сильно заряженные отношения, которые представляют центральный интерес для психоанализа, значительно выиграют в точности и ясности от применения концепций и методов исследования, заимствованных из европейской школы исследований поведения животных во главе с Лоренцем и Тинбергеном — часто ее называют этологией. Подозреваю, что и наше понимание когнитивного мира, который младенец и малыш строит для себя, а затем заселяет и в итоге формирует, значительно продвинется благодаря концепциям и методам исследования, впервые предложенным Жаном Пиаже. Точно так же можно ожидать, что теория научения прольет свет на процессы, которые происходят в критические месяцы и годы, когда рождается новая личность. Но сколь бы незаменимыми, по моему мнению, ни были вклады такого рода, они будут бесплодны, если их не интерпретировать постоянно в свете знаний, полученных в ходе тесного контакта с эмоциональной жизнью детей и родителей в клинических условиях, с использованием методов, которые были введены Мелани Кляйн, Анной Фрейд и другими детскими аналитиками, черпающими высшее вдохновение в работах Зигмунда Фрейда.