Часы тикали, отбивая бессмысленные секунды. Шон запустил в них бутылкой. Стекло циферблата разлетелось по кабинету, стрелки перекосились, и часы замолкли. Шон искренне надеялся, что кукушка тоже сдохла. За последние три часа она надоела до жути, особенно отбивая полдень.

Стало лучше. Тишина больше подходила этому дому — пустому пространству между стенами и крышей. Дому, в котором жили одни мертвецы. И пусть один из них еще ходит и дышит, и даже швыряется бутылками, это не доказательство. Так, рефлекс.

Коллекционное виски растеклось по полу, смешиваясь с осколками стекла и пылью. В подвале таких бутылок еще много. Шону дарили виски, скотч и бурбон на благотворительных вечерах, торжественных обедах в честь открытия нового магазина или заключения хорошей сделки, а иногда приносили в офис просто так. В знак уважения, говорили они. Столько он никогда не выпьет, даже если потеряет последнее представление о человечности. Нужно перебить все бутылки. Пусть все попытки произвести впечатление превращаются в грязь.

Он рассмеялся и запустил в часы недопитым стаканом. Так-то лучше. Виски расплескалось, но главное, чтобы кукушка не вылезла.

— Шон, — голос Ника раздался неожиданно и напугал.

Ник возник на пороге кабинета, настороженно поглядывая на учиненный беспорядок.

— Зачем явился? — Шон разозлился, стряхивая с рук капли виски. Черт, еще и на рубашку попало. — Не видишь, я занят. Стучать надо.

Ник шумно вздохнул.

— Я стучал. Долго.

— А-а-а, чертовы журналюги, — проворчал Шон, размышляя, стоит ли переодеваться. Хотя какая разница. — Шныряют тут везде. Я не открываю.

— А что с телефоном? — в голосе Ника звучало подозрение.

— Я весь месяц старательно держу себя в руках, — процедил Шон сквозь зубы, — и делаю все, что от меня ожидают. Но вот сегодня я решил побыть скорбящим отцом. — Он повысил голос на последних словах, адресуя Нику уничижительный взгляд. — Тебя что-то не устраивает?

— Прости, я понимаю. Не хотел тебя отвлекать, — Ник покосился на разбитые часы и несмело протянул Шону кипу бумажек. — Ты не забрал почту с крыльца.

Шон, не глядя, швырнул их на стол. Часть писем упала на пол. Пусть смешиваются с виски и превращаются в грязь. Это будет правильно.

Он хотел взять стакан, но его не оказалось. Как и бутылки. Что за черт? Ах да, уже забыл…

— Нужно в подвал…

Шон встал, но что-то пошло не так, и Нику пришлось его подхватить.

— Знаешь, ты лучше посиди пока, — Ник усадил его обратно и не спешил уходить. Его присутствие мешало сконцентрироваться на главной цели: напиться до беспамятства. Как бы его выпроводить? Может, подарить виски? В знак уважения. Смешно.

— Тебе нужно в подвал. Сходи в подвал. Там слишком много почтительности, тебе понравится.

Ник ничего не ответил. Шону не хватало стакана в руке. Он к нему уже привык.

— Слушай, Лорейн волнуется, что ты все время один. Мы все волнуемся. Может, позвонить Холли?

— Кому? — но потом Шон вспомнил. В нем вспыхнуло отвращение. Она может только сочувствовать и жалеть, а он избегал этого, как огня. — Нет!

Ник помолчал.

— А Адаберте ты звонил? Она прилетит?

Шон вспомнил разговор с этой стервой, с той, которую ненавидел всеми фибрами души. Она отказалась приезжать, и он высказал ей все, что накипело. Она глотала грязь, которую он на нее выплескивал, и будто даже радовалась. Придушил бы голыми руками!

— Шон, прошел уже месяц. Больше тянуть нельзя.

Опять заладил. Сколько можно!

— Это не тебе решать, — рявкнул Шон. Он подпустил Ника слишком близко к своей семье и к себе, и теперь тот беззастенчиво этим пользуется. С трудом Шон погасил ярость.

— Но ты не решаешь, поэтому я договорился сам. Пришлось пообщаться с королевским канцлером, — Ник говорил очень мягко, словно объясняя ребенку. — Похороны на следующей неделе. Здесь, в Портленде.

— Экспертиза не закончена, — Шон задохнулся. — Ее нельзя зарывать!

Ник отпрянул, но в его взгляде Шон видел сочувствие и жалость.

— Закончена, и ты видел результаты. Анализ ДНК сделали три раза. Это она!

Кукушка зажужжала, выскакивая из домика над циферблатом.

— Да чтоб тебя! — Шон вскочил и швырнул в часы тяжелое пресс-папье со стола. — Заткнись уже!

— Ку-…

Пресс-папье отскочило в угол, а кукушка повисла на пружине вниз головой. Упрямица! За что она борется? За возможность каждый час терять свободу воли и прыгать под чужую дудку?

Одного взгляда на Ника хватило, чтобы Шон потерял самообладание.

— Думаешь, можешь являться сюда…

— Шон, она мертва! И ты ничего c этим не сделаешь, — он с трудом произносил слова, словно ему что-то мешало. — Это был несчастный случай. Мне очень жаль, поверь. Я тоже скорблю. Мы все скорбим. Просто отпусти ее.

Его последние слова отдавались в голове Шона многократным эхо, рождая недоумение. «Отпусти ее»… «Отпусти ее»… «Отпусти ее»… Словно он ее когда-нибудь держал. Как можно удержать того, кто создан для свободы? Она была слишком… мимолетна. Как сладкий сон, который приснился один раз, и сколько бы ты не мечтал, чтобы он повторился, этого не происходит.

— Мы что-то упускаем... Еще не все проверили… Я уверен, что что-то упускаю…

— Шон, — Ник тяжело вздохнул, — похороны во вторник. Возьми себя в руки, ради нее…

Ярость разгорелась с новой силой. Шон больше не мог ее удерживать и схватил Ника за грудки:

— Ее похоронят, когда я скажу. Пошел вон из моего дома!

И оттолкнул, игнорируя понимание в глазах.

— Пошел вон!!!

На пороге комнаты Ник обернулся:

— Мне очень жаль.

И исчез.

Наконец-то тишина. Кукушка сдохла, и это радовало.

Неожиданно Шон осознал, что снова сидит за столом, упершись взглядом в кипу разноцветных бумажек на полу — писем, которые принес Ник. «Черт бы его побрал! Думает, я смогу ее похоронить? Зарыть в землю то, что осталось от ее тела? Она не хотела уезжать в колледж, хотела остаться, так пусть остается. Все равно теперь нечем заняться, когда больше нет причин для любви, впрочем, как и для ненависти».

Скорбные мысли прервал испуг. Где кулон? Вдруг потерялся? Шон зашарил по карманам и нашел его в брюках. Он думал, что кулон сгорел в машине, но он нашел его на полу в кабинете. Наверное, выпал у Терезы из кармана. Как-то он спросил у нее, почему она никогда не носит кулон на шее, и она ответила, что боится потерять. Часто, когда думала, что никто не видит, доставала его и рассматривала. Возможно, разговаривала с бабочкой, или вспоминала о чем-то важном, но в любом случае он был ценен для нее. Шон посмотрел на блеклую поникшую бабочку и сжал кулон в руке: теперь это все, что у него осталось.

Кстати, в подвал можно не идти. В ящике стола припрятана еще одна бутылка, для внезапных посетителей. Рванув ручку, он не рассчитал, и ящик вместе со всем содержимым полетел на пол. Бумаги, папки, блокноты разлетелись по комнате, превращаясь в бессмысленную грязь, чем они и являлись прежде. Просто прятались в тени.

А вот бутылки не оказалось. Он рванул следующий ящик. Только бумажный хлам, но возникло ощущение, что чего-то не хватало. Какая-то деталь ускользала от сознания, и он попытался сосредоточиться, прочистить мозги и понять, что именно кажется неправильным.

От этого мусора давно пора избавиться. Может, как раз наступило время? Вытряхнуть на помойку пустоту, что окружала его всю жизнь: амбиции, тщеславие, надежду.

И тут его осенило. Часы! Старые, давно неработающие часы, которые он хотел выбросить, но рука не поднималась. Сложно выбросить то, что когда-то было частью тебя, являлось предметом гордости и первым символом независимости. Теперь казалось смешным, но когда тебе двадцать — это важно. Часы должны лежать в столе. Он сам клал их во второй ящик.

Шон обшарил ящики и стол. Часов не было. На всякий случай проверил книжные полки и секретер в углу, стараясь не смотреть на диван. На то место, где она всегда сидела с книгой в руках. Последняя книга все еще лежала на диване, раскрытая примерно на середине. Каждый раз, проходя мимо, он отворачивался — главное, не увидеть название. Не знать, какую историю она не дочитала.

Кабинет превратился в поле боя. На полу не осталось свободного от бумаг или книг места. Он еще раз переворошил кучи хлама. Письма в луже виски выглядели неопрятно, и запах алкоголя вызывал отвращение. Он понял, что трезв, как стеклышко, и факт отсутствия часов уже нельзя списывать на пьяный бред. Он точно помнил, что не выбрасывал их. Он вообще о них забыл.

Часы исчезли!

И что бы это значило?

Когда Шон рассматривал вариант самоубийства и винил во всем себя, он думал, что слишком давил, заставляя ее быть тем, кем она быть не хотела. Но это не укладывалось в голове. Она не могла выбрать такой изощренный и болезненный способ. Экспертиза не нашла к чему придраться, объявив аварию несчастным случаем. Неопытный водитель въехал в опору моста, машина загорелась…

Шон вспомнил, как Тереза спрашивала про часы. Всего один вопрос и его короткий ответ. Теперь он жалел, что не рассказал больше: о том, как волнительно, получив первую недельную зарплату, потратить половину на дешевые часы и сказать себе «Это начало». И пусть потом случилось много более достойных достижений, первый опыт незабываем.

У Терезы не будет такой возможности. Она не закончит колледж, не получит первую зарплату, не испытает эмоции, которые делают нас теми, кто мы есть — людьми, совершающими ошибки.

Он летал к Виктору три недели назад. Не поверил, когда услышал по телефону о непричастности. Он причастен почти ко всему, что случалось в жизни Рейнеров. И Шон с удовольствием убил бы его за одну мерзкую ухмылку. Или поблагодарил, если бы Виктор сказал, что снова ее забрал, и она жива. Виктор струсил, захватив на встречу десяток охранников. Шон покосился на запястье. Уже не болело, но было чертовски приятно.

К королю Шон не пошел. Какой смысл, если сделка разорвана и планы не исполнятся.

Шон снова задумался: но что, если дело не только во мне?

Он не заходил в ее комнату месяц. Просто не мог. Но сейчас мучительное желание понять и разобраться пересилило страх оказаться в склепе ее вещей. Он медленно поднялся по лестнице, распахнул дверь и замер на пороге. Зайти было трудно, словно в иную реальность. Не укладывалось в голове, что комната та же, но хозяйки больше нет.

Кровать, комод, диван у окна, книжный шкаф — все было залито солнцем и казалось фантасмагорией. Даже мебель не хотела сдаваться, отпуская ее одну в царство теней. Плюшевый мишка на подоконнике словно ждал возвращения хозяйки, высматривая ее в окне, а пылинки сверкали в солнечных лучах, рождая надежду, что весь последний месяц всего лишь страшный сон, и Тереза вот-вот войдет в комнату и улыбнется. Глупо, но он подождал. Она не пришла.

Настораживало отсутствие беспорядка. Будто Тереза специально прибралась перед тем, как въехать в опору моста. Ничего лишнего. Практически жилище аскета.

На комоде лежал раскрытый блокнот. Шон знал, что она рисовала, но видел всего пару раз. Что она рисовала? Он не смог вспомнить и наклонился над страницей — лес, озеро, Маунт Худ. Сдавило горло — вот куда ее тянуло все время.

Нельзя посадить жаворонка в клетку и надеяться, что он будет петь. Так же как нельзя заставить птицу забыть, что у нее есть крылья. Она вылетит из клетки при первой возможности. Тереза всегда представлялась ему птицей — своевольной, независимой, чистой. Нелепо было представлять ее озабоченной подростковыми проблемами вроде прыщей или ревнивого бойфренда, диетой или ссорой с подружкой. Она никому не позволила бы сломить свой дух. Особенно двум свихнувшимся на почве власти старикам.

Так может она и не позволила, а просто вылетела из клетки, оставив грязное белье их владельцам? Нелепо так думать, если на руках все доказательства ее смерти. Но если на секунду, всего на секунду, допустить, что она все еще дышит, перебирая очередную книгу тонкими пальцами, и морщит лоб, обдумывая прочитанное, то надежду можно придержать. И не убьет ли его надежда?

Шон разжал ладонь и посмотрел на кулон. Хотела ли она дать подсказку или это бред помутненного горем рассудка? Возможно, истина никогда не отыщется. Надежда слишком хрупка, чтобы топтать ее попытками перевернуть небо и землю в поисках правды. Упущена целая жизнь и у него больше не будет шанса, но если он сможет заслужить прощение, то готов стать хранителем ее свободы. Оказывается, это больно, если дать надежде шанс.

Теперь кулон принадлежал ему. Шон положил его в карман и на всякий случай прошептал:

— Будь счастлива.