В медицинском крыле Холлертау мы провели уже шесть дней. После диагноза короля целое крыло переоборудовали под больницу. Врачей перевозили сюда вместе с семьями, и они лечили заодно всех обитателей замка и окрестностей.

Мои первые часы здесь покрылись дымкой, жуткой болью во всем теле, словно при лихорадке, тошнотой от отравления угарным газом и страхом, когда ко мне обращались. Боялась, что сообщат о чьей-нибудь еще смерти, и тогда я не удержу пустоту, что так назойливо рвалась в сознание, не удержу, и она станет мною, возьмет себе мое имя…

Но разговоров, или, скорее, допросов, избежать не удавалось. Когда меня оставляли в покое, я сидела в палате на кушетке, заваленной подушками и пледами, смотрела на мерно вздымающуюся грудь отца и думала о врачах и ботанических рисунках на стенах, о гипсовых ангелах на каминном барельефе, о недопитом чае на комоде, потому что не могла больше думать обо всем остальном.

Соседняя комната считалась моей, а комната напротив – Ника. Я пропустила, когда он оказался в Холлертау, отделавшись легким ранением в плечо. Именно Ник рассказал о бойне на дороге. По-другому это и не назовешь. Подробности сознание услужливо сокрыло в тумане, но воображение давно прокрутило все в голове. Думать об этом тоже было невозможно. Ник все время проводил в своей комнате и ни разу не сделал попытки со мной заговорить. Впрочем, никто из команды тоже со мной почти не разговаривал. Помню, Уилер сидел рядом, когда я смотрела на дверь, куда на операцию увезли отца; а еще Мак нес меня на руках по коридору. Но воспоминания об этом стерлись, отодвинулись, подавленные виной и скорбью. Я чувствовала себя чумной, и выходила из отцовской палаты, только когда меня вызывали на «допрос».

Мерный писк кардиомонитора достал хуже кошачьего пересмешника в бессонную ночь. Я спаслась от него на балконе, рассматривая с высоты третьего этажа идеально ровные дорожки, разбитые между разноцветными клумбами и темно-зеленой изумрудной травой. По необъяснимой причине трава в Холлертау была темнее, чем в других частях Этерштейна. Ярдах в трехстах к северу виднелся прудик с елями по берегу. Сходить бы посмотреть. Хотя зачем?

Под балконом возникла парочка суетливых личностей. Увидев меня, они направили вверх камеры и забегали в поисках лучшего ракурса, иногда сталкиваясь друг с другом. Как они пролезли на охраняемую территорию? Просто тараканы какие-то! Я скрылась в комнате и с трудом захлопнула массивную балконную дверь. Двумя руками-то тяжело, а тут приходилось справляться левой, пока правая в гипсе. Надо сказать спасибо тому, кто не пускал этих живчиков-репортеров в медицинское крыло.

Может, согласиться на интервью? Впервые в жизни я радовалась расспросам, потому что хотела с кем-нибудь поговорить. О чем угодно, но только не слышать своих мыслей, и не вздрагивать каждый раз, как от пощечины, едва вспоминала Джоша или Ронни. Парни избегали меня, отводили взгляды и замолкали при моем появлении. Я ощущала их скорбь и сочувствие, но в их присутствии становилось хуже. Особенно, когда вспоминали, в чем я обвинила Хикса. Команда своих не бросает, как говорил Чарли, особенно без причины. Хикс все отрицал, улик для обвинения не нашли, а я больше не была частью команды. Всего лишь незнакомка с другим именем. Смертельно опасная незнакомка. Остальные почти не пострадали – Уилера легко ранили в руку, а Стюарт мучился от поллиноза – все же я убила двоих из них. Пусть не я нажала на спуск, но мертвы они из-за меня.

Когда с допросами закончили, начали донимать визитами королевский секретарь, юристы, какие-то чиновники из юстиции, и сам канцлер, второе лицо после короля. Я рассказала о последних событиях максимально беспристрастно, умолчав лишь о «паутине», но они оспаривали и подвергали сомнению каждое слово. Конечно, ведь на фоне Виктора Лауэнбургского, маркиза Эттерского, племянника короля, я для них – обманщица, подделавшая свою смерть. Указ короля о назначении Терезы Рейнер своей преемницей не оспаривали, но я доверия не вызывала. Среди кучи исследований у меня взяли еще один анализ ДНК.

Визиты и допросы отвлекали и убивали время. Чарли почти не заходил, все время объясняясь с американским послом, срочно вызванным из Вены, а единственный человек, который мог бы поддержать неиссякаемым оптимизмом, не смущая и не отягощая, умер. Как и Ронни Бенсон.

Никак не получалось избавиться от чувства, что вокруг все не так, как должно быть. Ощущение нереальности нарастало со страшной силой. Я все ждала и ждала пробуждения, но кошмарный сон превращался в реальность, устанавливая свои законы.

Каждый раз, когда закрывала глаза, я видела поместье Виктора и маленький садовый домик, ощущала запах кедра, слышала жужжание мухи. Теперь я жалела, что мне не завязали глаза и не заткнули уши. Каждый раз, когда закрывала глаза, я видела упрямый взгляд Джоша, поэтому почти не спала. Тогда я не дотронулась до него, боясь стать пустотой, но теперь почти мечтала об этом – там, где пустота, нет горя и сожалений. Так, может, пора и мне уйти в безмолвную и спокойную пустоту? Уверена, никто по мне убиваться не будет.

Тело Ронни сразу увезли в морг, и я никак не могла поверить, что его больше нет. Не могла представить, что он, такой огромный и спокойный, теперь все время будет лежать. Ведь он как большой ребенок, а детям нужно двигаться, иначе они погибнут. Но ведь он уже погиб. Его бас звучал в ушах. «Мышка».

Я вскочила, проверила уровень лекарства в капельнице, изучила показания монитора и послушала дыхание. Папа очнулся три дня назад и потребовал отчета, я рассказала ему краткую версию, но когда он проснулся через сутки, то задал те же вопросы. Сознание путалось, и он ничего не запомнил. Надеюсь, это временно. Будет до жути несправедливо, если, добравшись до цели, он забудет, зачем шел. Я сидела рядом, готовая повторить все еще раз.

Король, как и прежде, не хотел порочить имя члена королевской семьи, поэтому официально причиной смерти Виктора стал пожар. Брук сбежал, но его объявили в розыск за двойное убийство. В тот день погибло еще много людей отца и наемников Виктора, и кто понесет ответственность, было не ясно. По крайней мере, мне.

Ожидание превратилось в пытку. Нужно было ждать, пока папа придет в себя, пока король почувствует себя лучше и сможет принять, пока тоска перестанет разрывать сердце на части, а Брук вернется убить кого-нибудь еще.

Сегодня советники и юристы приходили только раз. Я испугалась, что у них закончились вопросы и мне придется остаться наедине со своими мыслями.

Пару дней назад с огромными оговорками мне разрешили сделать звонок. Под присмотром юристов Нику позволили две минуты разговора с женой, Чарли звонил Марте, а я – Тео. Юристы настаивали, что нам лучше не общаться с внешним миром, пока все детали не прояснились. Они еще сами не решили, что можно говорить, а что нет. Спасибо, что охрану не приставили, хотя, может, и приставили, а я не замечала.

Я боялась, что Тео не ответит, что Виктор добрался и до него. Он ответил. Дядя не выходил с ним на связь. Разговор слушали два королевских юриста, и я ничего не могла рассказать, когда Тео завалил меня вопросами: где я и скоро ли вернусь? Я положила трубку, когда недовольство юристов вызвало терпкую оскомину во рту. Канцлер крайне прохладно отнесся к моей просьбе объявить в розыск Курта Бириха. Подданный Швеции, который не участвовал в инциденте, их не интересовал. Теперь оставалось сидеть около постели отца и гадать, что именно случилось с моей матерью.

Я взяла с тумбочки у отцовской кровати чашку чая, но потом поставила обратно. Мак приносил книгу пару дней назад. И где она? В тумбочке лежали только пледы, и я рванула дверцы шкафа. Рюкзак. Тот самый, где мы с Ронни обнаружили один из жучков. Второй обнаружили в отцовской машине, а третий – в доме.

Когда Кросс и Стюарт нашли Ронни, он держал в руках мой рюкзак. Ронни должен был проклинать мое имя перед смертью, но он зачем-то вернулся к рюкзаку, хотя там не было ничего, что могло бы ему помочь. Теперь испачканная кровью тряпка валялась в шкафу, как напоминание о мертвом друге и об еще одном безвременно почившем человеке – Скай Моррис. Покойтесь с миром.

Старые отцовские часы исчезли бесследно, как и нож. Его так и не нашли в Хольц-Линдене, словно, исполнив свою миссию, он просто испарился. Отправился вслед за Келли? Странно и загадочно, но ведь неспроста мне частенько казалось, что Келли за мной присматривает, а теперь она может отправиться своей дорогой, потому что исполнила свою миссию и защитила подопечную. Только этого ли она хотела для меня?

Я уставилась на испачканный кровью рюкзак, проклиная тот день, когда мне пришла в голову мысль сбежать, стать другим человеком. К чему все это, если теперь я – настоящее зло во плоти? Марта и девочки меня не простят, и правильно сделают. Надо было умереть еще год назад.

В дверь тихонько постучали, заглянул Чарли. Сердце бешено заколотилось. За всю неделю он разговаривал со мной два раза: в садовом домике Хольц-Линдена и после звонка Марте. В этом хаосе я умудрилась соскучиться по его рукам и губам, но он надел маску хмурого нелюдима плотнее, чем обычно. Оставалось бесконечно благодарить небеса за то, что он жив.

Я вышла за ним в коридор. Он встал у окна, запихнув руки в карманы и рассматривая изумрудную траву Холлертау и пруд с елочками, но вряд ли он все это видел.

Мы помолчали какое-то время. Чарли смотрел в окно, а я – на него.

– Как твой отец?

– Врачи говорят, выкарабкается. Из него вытащили две пули. Хирург сказал, что тот, кто предотвратил пневмоторакс, спас ему жизнь.

Чарли рассеянно кивнул, блуждая мыслями где-то далеко.

– Ты спасла больше. – Он повернулся ко мне, и я задохнулась от тоски в его глазах. – Мы живы благодаря чуду. Сработал твой… – он замялся, – охотничий инстинкт чувствовать людей на расстоянии? Как тогда в Остер Пойнт. Это спасло нас.

– Не всех. – Глаза предательски защипало, я тоже уставилась в окно. – Никто не всесилен.

– Да, – он усмехнулся, – но иногда одна разгневанная девушка с ножом и спичками страшнее целой армии мужиков с оружием.

Если бы Виктор не сказал, что все мертвы и не довел меня до ручки, вряд ли бы я решилась. Хотя кто знает? Я не подозревала, что смогу убить человека. В каждом из нас живет черная глубина, которая иногда подсказывает решения – наша темная сторона. Моей темной стороной был Виктор. Но убила ли я ее или открыла в себе?

– Так ты общалась с отцом этот год? Или с маркизом? – Чарли сам удивился.

– Нет. – Правда, странный вопрос. – Почему ты так решил?

– Я не понимаю, как ты узнала, что за нами идут. – Он поморщился. – Чудо не может быть единственным объяснением. Если бы ты тоже подложила им жучок, сказала бы?

– Конечно сказала! Если бы я могла все это предотвратить, так бы и поступила.

Чарли обдумал ответ и кивнул.

– Тогда остается только один вариант – твой чудо-инстинкт. В армии я встречал таких парней. Даже посреди пустыни, без карт и компаса, они знали, куда идти. Или чувствовали приближение неприятеля раньше радара. Обычно такое списывают на интуицию или шестое чувство, иногда это похоже на чертовщину, но… Чаще это работало и спасало жизни.

Он замолчал, наверное, ожидая ответа. Но все это сейчас неважно.

– Я попросил парней молчать. Мне кажется, это еще больше все усложнит. Вряд ли ты захочешь сейчас разбираться еще и с этим.

Я так устала, что сейчас мне было решительно все равно, узнают о моих способностях или нет, и что вообще происходило, когда вокруг летали предметы. Огонь внутри выжег все эмоции. И что, даже если узнают? С убийством все гораздо серьезнее. Свидетелей не нашлось, но я уже призналась.

– Надеюсь, тебя не арестуют. – Чарли пытался пошутить, но сам понял, что неудачно: скривился и вымученно улыбнулся.

Он вообще никогда не умел шутить, в отличие от Джоша.

– У Королевского Совета было два варианта – посадить меня за убийство или короновать. Но они получили результаты теста ДНК, и теперь у них связаны руки. – Я пожала плечами, раздумывая над несущественной разницей обоих путей. Нам разрешали ходить только по Западному крылу, где располагалась больница и жилые помещения. Никто не мог покинуть Холлертау без вооруженного конвоя. Чарли выпускали по особым обстоятельствам и вместе с американским дипломатом.

– Ты, наверное, предпочла бы тюрьму. – Чарли нахмурился в ответ на мою корявую шутку. – Но придется стать королевой. Ты готова к этому?

В чем же эта готовность? В желании вернуть прежнего Шона Рейнера, который нес благородство и харизму словно вторую кожу, а теперь не мог вспомнить события вчерашнего дня? В осознании, что сдаваться нельзя? И что нельзя струсить и отступить, потому что два моих лучших друга просили этого не делать, а потом умерли? Да, плата оказалась чрезмерной, и вернуть хотя бы часть невозможно. Словно все сгорело в том пожаре, превратилось в пепел, а пепел развеял ветер. Печать, выжженная в крови огнем.

Я не могу оставить отца. И страну. Теперь не могу. Иногда приходится делать то, что не хочешь, потому что только ты можешь это сделать.

– Это неважно. Я должна.

Чарли поморщился, словно от боли. Я потянулась к нему, но он шагнул в сторону. Внутри все сжалось: я влезла в его жизнь, перевернула с ног на голову, виновата в смерти его брата и его друга. Он никогда мне не простит. Я сама себе не прощу.

Мы помолчали.

– Брука так и не поймали, – произнес Чарли.

Сердце пропустило удар. И каждый из нас до сих пор в опасности.

– Думаю, он уже на другом конце континента. И не скажет, кто подложил жучки. – Чарли посмотрел на меня, и в его взгляде застыл холод. – Следователи рано или поздно найдут того, кто это сделал. Но это не Хикс.

– Хикс весь в долгах, и я ему никогда не нравилась.

Какая жалкая попытка обмануть саму себя: я эмпат, у меня была масса времени, я могла бы легко проверить, но слишком боялась, что это окажется не Хикс.

– Тереза, это не Хикс! И ты это знаешь!

Еще я знала, что нельзя дать мысли оформиться до конца. Если позволю, то она добьет меня: превратит попытку выплыть из Колорадо в жалкий фарс, и я уйду на дно, не в силах побороть беспомощность. Чарли нужно имя, но что он тогда сделает с убийцей своего брата? А что сделаю я?

– После Остер Пойнт мы подозревали тебя, помнишь? – Чарли тяжело вздохнул. – Все улики указывали на это. Но я дал тебе шанс и оказался прав.

– И поэтому ты не допускаешь вины Хикса? – У меня даже на возмущение сил не было, только печаль, бесконечная печаль. – Думаешь, твои одолжения снимут с него подозрения?

– Генерал нашел виновного в своем штабе, моя команда была ни при чем. И сейчас это кто-то другой, не команда.

Чарли смотрел без тени сочувствия. Он прав, если кто из нас и заслуживает участия, то точно не виновница трагедии. Он даже не осознал, что только что полностью исключил меня из команды. Где тот Чарли, которого я любила, который привел бы в порядок, только прикоснувшись? Стоящий передо мной человек закрылся и отдалился. Если он и примет от кого-то помощь и поддержку, то не от меня. У меня больше нет на это права.

– Я возвращаюсь в Сан-Франциско. Нужно доставить Джоша и Ронни домой.

Голос Чарли звучал сухо и жестко. Я с трудом кивнула: шея одеревенела и не слушалась. Тело устало от боли, и больше не хотело подчиняться такой нерадивой хозяйке.

– Тебе разрешили уехать? – Губы двигались с трудом, как после зубной заморозки. Я не ощущала губ, не ощущала слов.

– Да, Марта ждет. И сестра Ронни. Я попросил Марту с ней поговорить.

Еще одно горе добавилось к моему грузу – горе сестры Ронни.

– Если будут еще вопросы… Прилечу. Парней тоже скоро отпустят. – Чарли говорил отрывистыми фразами, будто устал придавать смысл словам. – Пока за ними присмотрят. Хьюз.

Хьюз – американский посол, это я знала, но пропустила момент, когда Чарли разрешили уехать. Но это правильно – Джоша и Ронни нужно отвезти домой. Я бы хотела вернуться в город, который успела полюбить: тишину Мыса Дьявола, крики морских котиков на Пирсе тридцать девять, шум канатного трамвая, шелест дождя в квартире Чарли, но роль Скай Моррис больше не моя, я отыграла ее до самой последней минуты. Теперь у меня есть только моя жизнь и куча сожалений. Как и у Чарли.

Да и посмотреть в глаза Марте и девочкам я не смогу. Нет, возвращаться нельзя. Я ангажирована на роль королевы Этерштейна до самого последнего вздоха.

– Прости меня. Наверное, было бы лучше, если бы мы никогда не встречались. – Раньше я говорила так от отчаяния, но теперь правда так считала. Если бы год назад я прошла мимо амбара в Роки Ридж, мы с Джошем не познакомились бы, я не оказалась в Сан-Франциско, не встретила Чарли, не узнала, каково это, когда ты даришь кому-то счастье одним своим присутствием, а потом сама же и губишь. Зато были бы живы Джош, Ронни и все люди отца, которые погибли в тот день, а я не стала бы еще одним сожалением Чарли. Чем больше у тебя есть, тем тяжелее это терять.

– Жалеешь обо всем, что произошло в Сан-Франциско? – Он поднял взгляд, который сказал больше, чем любое прикосновение. Смотря на меня, он всегда будет вспоминать Джоша.

– Это моя вина. Отец был прав – нужно следовать предназначению, а не бежать от него. Я бежала и все испортила.

– Тебе больше нельзя бежать, они бы не хотели, – Чарли горько усмехнулся.

Они? Ах да, мои друзья.

– Твое место здесь. А мне нужно позаботиться о Марте и девочках.

Свело скулы, так сильно я старалась не разрыдаться. Удалось только кивнуть. Если скажу, что на самом деле не жалею о нас, а благодарна судьбе, ему станет тяжелее.

В конце коридора появился королевский секретарь. Судя по уверенной походке и сосредоточенности на лице, он пришел с новостями. Как же не вовремя! Чарли бросил взгляд на секретаря, а потом обернулся ко мне. Казалось, он хочет попрощаться, но не находит слов.

– Ваше Высочество. – Подошедший секретарь даже слегка поклонился.

После положительной генетической экспертизы он, да и весь совет, стали обращаться ко мне гораздо уважительнее. Такое ощущение, что преклонение перед королевской семьей граждане Этерштейна впитывали с молоком матери и, как бы не относились к человеку лично, принадлежность к роду Ольденбургов делала его чуть ли не богом в их глазах. Нелепо и неправильно, этакий фанатский клуб. Келли говорила, что человека надо оценивать по его поступкам, а не по буквам в фамилии.

– Король готов вас принять. Следуйте за мной.

Королевский секретарь говорил на немецком, но Чарли понял, что наше время вышло. Шагнул ближе, и у меня остановилось сердце.

– Если тебе что-то понадобится, свяжись с Маком. – Он аккуратно дотронулся пальцами до моего затылка и легко прикоснулся губами ко лбу. – У тебя все будет хорошо.

Он ушел, не сумев заполнить пустоту, а я осталась посреди широкого гулкого коридора, пытаясь смириться с таким количеством потерь. Сдержала желание броситься за ним: я и так отняла у Марты слишком много. К тому же Чарли прав – мое место здесь, но его я здесь не представляла. Чарли достоин счастья, но вряд ли его счастье имеет отношение ко мне.

Чарли добрался до конца коридора и вышел в дверь, которая была закрыта всю неделю. Ему разрешили уехать, он свободен. Раньше мне казалось, что я бреду по лабиринту из улиц и домов, задыхаясь в тесных проулках, теперь же словно стояла посреди широкого и пустого в обе стороны тракта. Все отдалилось, затерялось за горизонтом, стало мелким и едва различимым, потеряло значение. Связи натянулись, растворившись в пустоте. Весь мир превратился в пустую дорогу, и одиночество ощущалось острее, чем когда-либо. Наверное, именно так чувствуют себя те, кто остается, когда другие уходят.

Мы не дошли до открытой двери, а свернули направо. Через щель в соседний коридор удалось разглядеть огромное окно на юг, за ним – зеленые холмы, лес и пейзажную картину на стене. Солнечный луч освещал такой же светлый мраморный пол, как и здесь, и он сверкал, будто по нему рассыпали крупинки золота, да так и оставили.

Мне туда нельзя. Я вздохнула и повернула вслед за секретарем.

Перед нами распахнули высокую двустворчатую дверь. Раньше она всегда была закрыта. Королевский советник, ожидающий у двери, жестом пригласил внутрь.

Внутри пахло лекарствами и стерильной чистотой, как в больнице. Высокие окна с бежевыми гардинами, тяжелая деревянная мебель и сверкающий паркет – слишком скромно для королевских покоев. Вокруг огромной кровати столпилось человек двадцать. Они все повернулись ко мне, и я узнала канцлера, юристов и еще некоторых из тех, что беседовали со мной. Они отошли в сторону, а советник кивком разрешил мне подойти ближе.

На кровати лежал бледный изможденный старик. Его прикрыли бежевым одеялом почти до подбородка, только руки остались сверху. Складки свисали с щек и шеи, как у мастифа, словно совсем недавно кожа принадлежала кому-то другому, кому-то более упитанному и здоровому. Воротник темно-зеленого парчового халата, словно тоже с чужого плеча, топорщился над одеялом, как объемная карта горного кряжа. Утомленный мозг пытался успокоить панику и выдавал нелепые образы один за другим.

Старик что-то произнес, очень тихо. Советник заволновался и мягко подвел меня вплотную к кровати. Это же король! Я никогда не разговаривала с королями. Может, надо поклониться или в каждой фразе называть его Ваше Величество? Стало стыдно за остатки лиловых синяков на лице и за криво отросшие волосы – я кое-как собрала их в хвост и перевязала резинкой, которой медсестры стягивали упаковки со шприцами. Из-за гипса на правой руке каждое переодевание было целым квестом, поэтому я ходила в одной и той же бежевой блузке, которую дали шесть дней назад. Король подумает, что его внучка невежливая неряха, и прервет аудиенцию. От испуга и неловкости пульс так и зашелся в стаккато. Отец дал бы совет, как себя вести, да и просто его присутствие рядом помогло бы, но он боролся за жизнь в палате с дурацкой ботанической лепниной и пытался вспомнить, зачем все это затевалось.

– Поближе, – услышала я тихий скрипучий шепот. Король чуть поднял руку, почти потерявшуюся в складках парчового рукава, но она бессильно упала на одеяло.

– Ваше Величество, – советник склонился над королем, – все формальности улажены. Ваша внучка вступила в права наследования и преемственности трона. Препятствий больше нет.

Король дернул худыми морщинистыми пальцами, словно хотел взять меня за руку, но ему не хватало сил. Жест показался мне бесконечно искренним и беззащитным.

Была не была! Я взяла его за руку. Холодные пальцы цепко обхватили мою ладонь, а изумрудный цвет халата породил ощущение, что меня обнимает сама земля Этерштейна. Облегчение и благодарность, смешанные с виной и раскаянием, почти сбили с ног. Король не привык смущаться и сейчас сам удивлялся своим чувствам. Я рискнула пойти дальше, исследуя эмоции человека, который пятьдесят лет правил страной. Он рос с чувством собственной значимости, но это не сделало его надменным или деспотичным, напротив – он оказался искренним и великодушным, хотя ему и пришлось пережить много невзгод: потерю жены, старшего сына, женщины, которую любил, и диагноз. Где-то глубоко во мне шевельнулась симпатия к одинокому старику, который боролся за признание прав дочери своего незаконного сына. Если бы год назад я приехала к нему, Джош и Ронни были бы живы.

– Я дождался, – раздался шелестящий шепот. – Наконец-то ты дома, Тереза. Наконец-то ты дома.

Король ощущал облегчение и радость, и я тоже это ощутила. Все закончилось, и теперь жизнь наладится. Вокруг все серьезно смотрели на меня, чуть склонив головы, словно подтверждая слова короля и ожидая распоряжений.

Теперь дом – компромисс между моей клеткой и чужой смертью.

***

У палаты отца я остановилась. Зайду, и под мерный писк кардиомонитора мысли опять забегают по привычному кругу: Джош, Ронни, Чарли, Курт, Брук, Адаберта, Джош, Ронни… Доведут до головной боли, отнимут силы, и с заходом солнца начнут сначала. Джош кричал: «Не забывай…». Возможно, он имел в виду белку и ее законы, но теперь казалось, что он просил не забывать его. Крик, звучащий в голове, как и попытки понять, кто подложил жучки, сведут с ума.

Ник не откликнулся на стук, но дверь открылась от легкого толчка. Он сидел на кровати лицом к окну и даже головы не повернул, когда я зашла, только чуть ссутулил плечи. Как так вышло, что мы ни разу не поговорили за всю неделю?

– Я ждал, когда ты придешь, – глухо произнес Ник. – Когда будешь готова говорить об этом.

О чем? О смерти? Других тем для разговора на повестке дня не намечалось. Вот бы вернуть времена, когда Адаберта с утра до вечера бормотала о нарядах – тогда самой большой проблемой было удержаться и не швырнуть в нее чем-нибудь тяжелым. В те дни жизнь была гораздо проще, а сейчас все так запуталось, что даже Ник говорит со мной, стиснув зубы и отведя глаза. И для него я как чумная.

Солнечные лучи заливали комнату, и их граница проходила у ног Ника. Комната как будто разделилась на две половины: одну – ярко освещенную, и другую – в которой сидел Ник.

– К такому не подготовишься. Но, может, мы найдем темы поинтереснее?

Он все так же рассматривал окно и словно испытывал неловкость. Сжатые кулаки лежали на коленях.

– Ты звонил Лорейн? Как дети?

Ник вскинул голову и посмотрел на меня. Набрякшие мешки под глазами и тяжелые складки у рта делали его старше, чем я помнила. Когда он так постарел? От его взгляда стало неуютно, будто из темной части комнаты приближалось что-то нехорошее, набирало силы, готовилось к прыжку.

– Хорошо, – глухо произнес он. – Теперь. Тереза…

Он замолчал, смотря исподлобья. Отец тяжело ранен, а все его люди мертвы: наверное, поэтому Ник не разговаривал со мной всю неделю, считал, что подвел.

– Не кори себя. – Я рискнула подойти ближе. Ник следил за мной тяжелым взглядом, словно ждал чего-то. – Ты помогал нам много лет. И был прав, когда просил вернуться. Я должна была тебя послушать. Теперь из-за меня…

Сдавило горло, я поперхнулась словами. Ник смотрел снизу вверх и выглядел бесконечно усталым, постаревшим и слишком похожим на Келли.

– Тереза… – Он перевел взгляд на мою руку, на ту, которая не была в гипсе, и напряженно нахмурился.

Мои пальцы легли на его плечо, и Ник словно вздохнул с облегчением.

– Ты эмпат. Шон сказал, когда ты… «умерла».

Я стала Ником: отчаявшимся человеком, раздавленным грузом вины, стыдом, скорбью. Переживая одно и то же снова и снова, прокручивая до бесконечности, он застрял в тоскливом одиночестве, как и я. Упрямая любовь сияла в глубине, но сейчас она чувствовала себя предательницей и нервно ощетинилась, готовая на все. Нет, Ник был готов на все. Шесть дней назад.

Тяжелое предчувствие холодом поползло по позвоночнику, а потом я поняла. Нет, не может быть! Ужас волной прошел по телу, парализовал. Тяжесть скрутила мышцы, отняла у мира звуки, краски и надежность. Он же сын Келли, я знаю его семью, люблю, как брата, я бы доверила ему собственную жизнь. Я и доверила!

– Нет… – Я не услышала свой голос, язык ворочался во рту, словно резиновый шланг, лицо Ника расплылось перед глазами, пропало, а потом появилось где-то сбоку.

Невероятным усилием я удержала волну скорби, которая грозила разорвать на части, разметать по комнате и растоптать клочки. Будто Ник только что умер. Он и умер! Тот Ник, которого я знала и которому доверяла, – умер. Вместо него рядом сидел другой человек с суровым выражением лица и что-то говорил, но я не разбирала слов. Чувствовала его вину, но она мешала понять, что чувствую я. Моя ярость попыталась пробиться на свет, но вместе с ужасом пошла на дно, оставив только недоумение и горечь.

Как он мог?! Мы все доверили ему свои жизни, и теперь каким-то образом нужно принять, как он ими распорядился.

В правой руке прострелила боль, и я стиснула кулак – физическая боль отвлекала от другой и прочищала голову.

– …уехать… не успели… следили за детьми… даже в школе…

Я попыталась отодвинуться от Ника, но оказалось, что сижу на диване, а Ник стоит передо мной на коленях. Я вырвала руку, и внутри стало пусто и гулко. Предательство разбивает сердце, но можно ли винить Ника, если решения ему диктовала не черная глубина, а верность и любовь?

– …забрали Саманту… у меня не было выхода…

Он был. Прилететь в Этерштейн, подложить жучки, спасти семью.

– Ты поступил правильно. – Мой голос прошелестел и затих, сам испугавшись того, что говорит. – Жизни твоих детей – не предмет для торга.

Ник поморщился и склонил голову.

– Все, что я мог – это уберечь твоего отца, не дать ему погибнуть. Стреляли на поражение. Никто бы не выжил. Но я попытался…

Мы – насекомые в янтаре. Застряли, играя в войну, бессмысленно разменивая чужие жизни, надеясь, что можем что-то изменить, на что-то повлиять. Истоки мужества Ника – в любви. В чем же моя сила? Что поможет мне принять решение?

– И ты справился. Он жив.

Ник вскинул голову и посмотрел на меня. Весь мой опыт тяжелых решений растаял под его взглядом: он запланировал и сознательно причинил вред другим. Это меняет человека, ломает. Но выжившим тоже надо понять, кто они теперь и как жить дальше.

– Я не имею права просить прощения и не жду его.

– Не мне тебя судить. – Говорить было трудно, но я старалась.

Ник поступил бы точно так же, если бы ему дали второй шанс. Я чувствовала это, знала даже без прикосновений.

– Но тебе решать, что со мной делать, – Ник печально застыл, руки бессильно повисли вдоль тела, глаза потухли, – а судьи найдутся. Я приму любое твое решение.

Мне придется сказать Лорейн, что ее муж не приедет, что теперь им придется жить с последствиями его решений, что их он любит больше, чем что-либо еще в этой жизни, и это разрушит их семью.

– Я… Мне придется рассказать. – Хорошо, что Чарли уехал, он бы его убил. Парням нельзя говорить. А как же отец? Он такого не простит. – Я не знаю, как тебе помочь.

Ник печально усмехнулся.

– Ты уже помогла. Тем, что в твоем взгляде нет ненависти. – Он помолчал, вглядываясь в мое лицо. – Я сам признаюсь. Просто хотел, чтобы ты узнала от меня.

Горло сдавило, и слезы все же потекли. Ненависть такая капризная зараза: подводит, если ей объясняют, что дело не в ней.

– Прости…

Не знаю, кто из нас это произнес, но я больше не могла смотреть Нику в глаза и видеть там свою боль.

Папа спал, и я не знала, как дожить до вечера. Только не в моей палате: три дня я беспрерывно рыдала в ванной, в кровати, в кресле, на каждом клочке каждого ковра, и теперь слезы наворачивались, едва ступала на порог. В отцовской палате думалось лучше, и от этого становилось страшнее: Ник признается, но парни и отец не простят. Реакцию Чарли страшно представить. Но я не могу лишиться еще и Ника!

Значит, найду способ ему помочь! Переживать за дружбу с парнями уже нет смысла, они и так меня ненавидят. Спасу Ника, стану королевой, что бы это ни означало. Стисну зубы и буду проживать минуту за минутой, час за часом, день за днем. Отец будет счастлив.

Чай остыл и отдавал горечью. Здесь и сейчас есть только прохладная жидкость на языке, писк кардиомонитора и чьи-то шаги в коридоре. Об остальном подумаем потом.

Открылась дверь. Заглянул доктор Шварц.

– Фройляйн, вы опять не в своей палате? Вам не делать переживать за отца. Все хорошо теперь, – назидательно проговорил он, останавливаясь рядом с кроватью.

Было бесконечно мило, что он пытался разговаривать со мной по-английски, который знал плохо, когда я могла бы поговорить с ним и на немецком.

– Вы пришли проведать отца?

– Нет, – доктор смутился, – я искал вас, фройляйн. Я получил ваши анализы. Я должен сообщить, но это будет сюрприз.

– Was? Wovon redest du?²⁹ – Если я смертельно больна, то пусть скажет так, чтобы я поняла.

Доктор Шварц нахмурился. Что такое ужасное он узнал из анализов? Неужели у меня тоже рак? Не хватило сил даже испугаться.

– Это конфиденциальная информация, – он перешел на немецкий, – она касается только вас и тех, кому вы захотите рассказать. – Он покосился на отца и нахмурился еще больше, буквально сморщился, и стал похож на озадаченный, сбитый с толку пустой бурдюк. – Пока конфиденциальная. Вы долго скрывать не сможете, а я, честно говоря, просто не представляю, как отреагирует Совет. Или вы захотите принять меры. Тогда это останется между нами.

Какие меры? При чем тут Совет? Да о чем он говорит?

– Фройляйн, вы беременны.

Чашка выскользнула из рук и разлетелась на осколки под ногами.