И вот мы ехали дальше сквозь чёрные дни, тёмные тучи над головой. Резали на северо-восток через безжизненные предгорья, и тёмный хребет Михайх-на-Балох вздымался впереди. Я снова подумал о Фебе, когда мой взгляд упал на Лунный Трон, — о шёлке её кожи, об огне её крови. Жажда драла мне нутро, крутила, вгрызалась, и я отбросил все воспоминания о ней, схоронив их в пепле позади и поклявшись больше о ней не думать.

Лишь в детских сказках всем достаётся счастливый конец.

Фебе без меня лучше.

По дороге мы охотились: мелкую дичь — в котёл, а грязнокровок — в трубку. Сцеживали их кровь, чтобы наполнить тигель, и варили дозу причастия, чтобы мы с Лаки оставались сыты. Остальное доставалось Аарону. Он отказывался кормиться при нас, не желая терпеть презрение в глазах Лаклана. Возвращался в лагерь позже с запахом мёртвой крови на языке, пеплом на руках, избегая боли во взгляде Батиста.

Тяжко было смотреть, как меж ними поднимается злоба, рождённая из любви. Но водка у меня кончилась через две недели пути, и меж кошмарами о Селин, растущей неустойчивостью Пьющей Пепел и мукой моей жажды у меня и своих бед хватало, о чём тревожиться.

Сперва мы шли ходко, вверх по оссийскому побережью, но, как приливы и подати, весна пришла неотвратимо, и наш ход превратился в гребаное черепашье ползание. Снег стал жижей, а жижа — грязью. Дороги обратились в трясины по колено, что чавкали и хлюпали, точно чёрная смола, а хуже того, по мере таяния инея медленно открывались бесчисленные мертвецы, перебитые в зимних войнах Никиты. Наша дорога стала разверстой могилой, смердящей гнилью и дерьмом, кишащей мухами.

— Большинство легенд, на которых я вырос, были столько же о пути, сколько и о цели, летописец. Но, как я уже говорил, нужен сказитель получше меня, чтобы мили нескончаемой тягомотины показались занятными. По правде сказать, как ни темна и ужасна была та дорога, мы шли неделями без особых потрясений в нашей странной новой обыденности.

Лето было в самом разгаре, прежде чем настал следующий настоящий поворот в этой повести.

В тот день мы стояли на гребне высокого подъёма, щурясь в раскисшую долину, а кое-как состряпанный закат окрашивал западные океаны кроваво-красным. Аарон отлучился на разведку в поисках добычи, а Лаклан сидел в седле, выпрямившись, и смотрел в мою подзорную трубу, пока я корпел над старой картой. Я знал, что мы уже близко к баронству Леон, но не мог быть уверен без приметы, хмурясь на пергамент и кляня под нос.

— Рыбацкий городишко там внизу, — доложил Лаки. — Вернее, то, что от него осталось.

— Может, Лайонсмут? — предположил я. — Он когда-то был где-то здесь.

— Сколько лет твоей карте? — подозрительно спросил Батист.

— Старше его самого, — пробормотал Лаки.

— Древний, а?

— Да пошли вы оба, мне тридцать три, — рыкнул я.

— Скоро тридцать четыре, коли память не врёт.

— Ну, ты всё равно старше меня, умник.

— Годами, быть может, шевалье. — Батист погладил пригожую челюсть. — Но не милями.

Я фыркнул, вглядываясь сквозь сумрак в городок внизу. Грязная, кривобокая дыра, спору нет: дозорная башня, обнесённая разбитой стеной, лупоглазые домишки, привалившиеся друг к другу, точно пьянчуги при последнем зове. Но он был достаточно велик, чтобы оказаться Лайонсмутом, — одним из городов-застав на границах обширных владений моего деда.

— Всё место выглядит брошенным, — пробормотал я.

Лаклан напрягся, привстал в стременах, указывая.

— Не всё.

Я прищурился в сумрак, и солёные ветры хлестали по шрамам на щеке. Тускло и далеко я разглядел фигуру, бегущую через тлеющие поля вокруг городка внизу.

А по следу той фигуры…

— Дай-ка, — потребовал я, забрав трубу из руки Лаки.

Мой старый ученик выхватил колесцовый пистолет, пока я поднимал трубу. Теперь я видел фигуру ближе — женщина, примерно моих лет, мчалась к городу, лицо красное. На ней была добротная кожа, сапоги до колен, чёрные, как полночь, волосы длиной с её рост струились позади. Лицо и колени измазаны грязью, руки ярко-красны от крови. А позади, рыча и кувыркаясь сквозь давно сгнившие виноградники, неслось больше дюжины…

— Порченые, — прошептал я.

— За Сан-Мишон! — вскричал Лаклан.

Он вонзил каблуки в бок Виктории, и сосья сорвалась с места, копыта загрохотали. Мы с Батистом последовали, галопируя в кильватере Лаклана, и Батист выхватил из седла сребростальной молот. Время в пути почти залечило его сломанную руку, но он всё ещё берёг её, и закалённые у горна кулаки сомкнулись на рукояти. Моя же рука сомкнулась на эфесе Пьющей Пепел, вытаскивая её в заплесневелое летнее зловоние под песнь звёздной стали.

«Аиш’да номрехаам во к-кайден на?»

Я моргнул, стиснув зубы, пока Аржен кипел подо мной. Грохоча вниз по грязному склону к бегущей женщине, я бросил взгляд на клинок в руке.

— Что?

«Аиш’да но д-д-да?» — потребовала она. «Товрем ма’хай? Со вот не демайсат, Гаврэль?»

Я снова моргнул, узнав в последнем слове что-то похожее на своё имя. Язык, на котором говорила Пью, был певучим, дивным, наделённым красотой где-то за гранью музыки, но, хотя она, похоже, по крайней мере узнавала меня…

«В-в-ванет до хавалеш, бесайд кииров, Гавр…»

— Я не понимаю ни единого, мать его, слова, Пью!

Мы влетели в лощину под склоном, дёрн брызнул позади, Аржен — машина из мышц и кости подо мной. Сквозь сумрак я видел нашу деву в беде, что неслась через поля к рыбацкому городку, а порченые настигали сзади. Мы стремительно резали ей наперерез, ещё слишком далеко, чтобы помочь, но, если бы она повернула к нам…

— Сюда, мадемуазель! — взревел Лаклан. — К нам!

Она глянула в нашу сторону, спотыкаясь и задыхаясь, но, вместо того чтобы обрадоваться при виде спасителей, казалась сбитой с толку. Теперь, вблизи, я увидел, что на одном глазу у неё кожаная повязка, а одну сторону лица покрывает страшный ожоговый шрам. И, вместо того чтобы повернуть к нам, она продолжала мчаться, петляя зигзагом к городку. Стены были каменные, но поросли теневиком и светящейся марьиной травой, обвалились в дюжине мест. Двойные статуи львов стояли у пустой арки, ворота давно пали. Никакой защиты вовсе.

— Какого чёрта она… — Я набрал воздуху и взревел: — Какого чёрта ты ДЕЛАЕШЬ?

«К-к-хавал де’али нотата-та-та-та Гав-гавр…»

— Заткнись, мать твою, Пьющая Пепел!

Лаклан поднял колесцовый пистолет, тщательно беря на мушку вдоль сребростального ствола. И хотя полторы тысячи фунтов сосьи кипели под ним, он выстрелил точно, и пуля врезалась в голову ближайшего порченого, сорвав с черепа крышку. Серебряная дробь зашипела, гнилые мозги расписали кровавое небо, когда Лаки разрядил второй колесцовый, размозжив голову ещё одному холоднокровке в кашу.

— Назад!

Я сощурился на крик, увидел, что наша дева орёт на бегу.

— Назад, чёрт вас дери!

— Она совсем спятила, — прошипел Батист.

— Она, мать её, покойница, если мы её не догоним! — сплюнул Лаки.

Мы громыхали дальше, кони неслись на порченых, порченые неслись на неё. Дева достигла разбитых ворот, нырнув под арку к какому ни на есть укрытию за теми стенами. Мы настигали галопом, Лаклан гнал Викторию к заплесневелой изгороди на краю дороги. Но нутро моё ухало вниз, пока я разглядывал ту грязную тропу, и охотничье чутьё звенело от неправильности всего этого, а Пьющая Пепел всё кричала у меня в голове.

«Лисайд кииров, Гаврэль! КИИРОВ НА’ДАЛ!»

— ЛАКИ, БЕРЕГИСЬ!

Я взревел, потянувшись к поводьям Батиста, Розочка резко осадила, и чернопалый вскрикнул, едва не вылетев из седла. Лаки оглянулся на мой крик, но Виктория уже не могла остановиться — храбрая сосья перемахнула изгородь на дорогу перед порчеными, копыта ударили в грязь и дёрн, пробив с треском слой соломы, которым он был прикрыт, и нырнула головой вниз в ловчую яму под ним.

Я услышал, как кричит Виктория, как ревёт Лаклан, как земля проваливается под ними. Несколько порченых рухнули в яму следом, а вампиры позади перепрыгивали огромную дыру, теперь зиявшую в дороге, тридцати футов в длину и пятнадцати в поперечнике. Они метнулись дальше, к городу и добыче, но из-за тех разбитых стен теперь поднялись фигуры — десятка два лучников в чёрных накидках и кольчугах. Они держали странные арбалеты, железные прицелы которых венчались кольцами горящего пламени. И по приказу той черноволосой девы они дали залп, и стрелы прочертили тьму. Каждый арбалет выпускал не один болт, а дюжину, и они вспыхивали огнём, словно по волшебству, уложив половину грязнокровок единым ударом.

— Заряжай! — крикнула дева.

Я слетел с седла Аржена, думая лишь о Лаклане. За краем той ямы я не видел ничего, кроме длинных теней деревянных кольев, заточенных в жуткие острия. Солёно-сладкий запах крови висел в воздухе; я услышал рёв Лаклана, гулкий выстрел колесцового пистолета. Передо мной вздыбился грязнокровка, лохмотья в огне. Я срубил его Пьющей Пепел, и кость разошлась, как масло, прохладный багрянец плеснул мне в лицо. Тогда я заплясал среди порченых, отделяя головы от пылающих шей и ноги от горящих торсов, потерявшись в поэзии стали. Пьющая Пепел запела — слова всё на том странном, дивном языке, но сама песнь так светла и полна радости, что, клянусь, я едва не ощутил слёзы в глазах.

Наверху, на стенах, дева вскинула прекрасный длинный меч, лезвие которого было вытравлено узором, похожим на пламя. Когда она повернула рукоять, я услышал щёлк металлических пружин, железа о трут, и, словно по волшебству, клинок её вспыхнул огнём. С криком «За Леон!» дева прыгнула со стен, врубаясь теперь в гущу нежити, рубя и кромсая своим горящим клинком, ревя от ненависти, пока холоднокровки падали вокруг неё. Её лучники подняли луки, каждый вогнал в ложе длинный тонкий короб, прежде чем дать ещё один залп. Воздух наполнился новыми горящими стрелами, шипящими в полёте, шух-шух-шух! Холоднокровки падали, как пшеница под серпом, и большинство были слишком сгнившими, чтобы издать хоть звук, пока горели.

А затем всё кончилось. Земля усеяна тлеющими трупами, чёрный дымный смрад горящей плоти недостаточен, чтобы вполне утопить мою бушующую жажду. Я ломился от неё, и меня сильно подмывало слизать кровавое месиво с губ, с посеребрённых рук, с тёмной стали клинка Пью. Вместо этого я, шатаясь, побрёл к яме, Батист рядом, окровавленный боевой молот в руке.

— Лаки?

— Сладчайший, мать его, Спаситель, — раздался стон.

Глянув вниз, я увидел его на дне ямы, обмякшего и залитого кровью. Три порченых валялись кусками вокруг него, но самого Лаки пронзило заострёнными кольями сквозь живот и плечо, а его бедная храбрая сосья Виктория была мертва — пробитая теми же жестокими копьями сквозь грудь и горло, она истекла кровью в грязь.

Лаки охнул, выдёргивая обломок кола из живота, клыки залиты красным.

— Подсобить? — спросил я.

— Лучше п-подбрюшить¹², — простонал он, прижимая окровавленную ладонь к зияющей ране и нашаривая трубку. — М-минутку дай, а?

— Заряжай, — раздалась тихая команда.

Я услышал лязг арбалетов, и Батист толкнул меня в локоть.

— Габ…

Подняв взгляд, я обнаружил, что та рота лучников на разбитых стенах теперь целится в меня сквозь свои горящие прицелы. Их было двадцать, покрытых шрамами, закалённых в боях, и у каждого на лбу был начертан круг пепла. Вглядевшись, я понял, что их арбалеты — механизмы, чудеса из стали и шестерён, что позволяли выпускать дюжину стрел из подпружиненных колчанов одним нажатием, поджигая их, когда они проносились сквозь те горящие прицелы. Глаза их были холодны, лица угрюмы, а более всех — у девы, что вела их, стоявшей перед стенами с горящим мечом в руке. Я увидел, что и её клинок был механический — какой-то запас лампового масла в рукояти, заподозрил я, поджигаемый кремнём и искрой, — хитро, спору нет, но и близко не волшебство. Масло теперь иссякало, пламя чадило. Но огонь всё ещё горел в её глазу, когда она заговорила.

— Назовите ваше имя и дело.

Я смотрел в ответ, Пьющая Пепел капала в моей руке, всё ещё напевая ту серебряную арию у меня в уме.

— Что ж, не такой благодарности я ожидал, мадам.

— Благодарности? — сплюнула она, оглядывая бойню вокруг. — Ты едва не загубил всю нашу западню, дурак ты набитый. Да ещё и угробил при этом своего дурака-приятеля.

— Он не мёртв. Хотя его гордость, верно, кровоточит.

— И п-почки тоже, — раздался низкий стон из ямы.

— Мы пришли с миром, мадам, — крикнул Батист. — Желая помочь вам в том, что выглядело как битва за вашу жизнь. Уж это-то заслуживает приветствия поласковее?

Взгляд женщины сузился, твёрдый, как чёрный жемчуг. Она была урождённой нордлундкой, бледнокожей, с острой челюстью, на несколько лет старше меня. Чёрные волосы подстрижены длинной чёлкой над кожаной повязкой на глазу. Несмотря на ожоговый шрам вдоль щеки, кое-кто назвал бы её красивой, но была в ней холодность, жестокая, как зимний рассвет. Длинный клинок в её руке был хорошо ношен, а на кожаном дублете над сердцем я увидел герб из сияющего золота: меч, увитый пламенем. Я заметил, что и её люди носили его — не из драгоценного металла, но вырезанный из дерева или кости. Тот же я видел в Сан-Мишоне, выведенный серебром на коже людей, которых звал братьями и друзьями.

Герб моего тёзки.

Гавриил, Ангел Огня.

— Вы вторглись во владения моего благородного господина, — объявила она. — И Всемогущий Бог свидетель, я довольно долго сражалась с нежитью, чтобы распознать её гнусные чары, когда вижу их. Ваша сила нечестива. Ваш друг должен быть трупом. Вы рабы в лучшем случае, слуги падших — в худшем. Назовите ваше имя и дело — или умрите там, где стоите.

— Ты умрёшь прежде, чем приказ сорвётся с твоих губ, petite chasseuse.

Лучники обернулись на этот голос, шипя от удивления, когда посмотрели на фигуру позади них. Аарон скорчился на верху разбитой дозорной башни, точно хищная птица, плащ развевался на ветру, его жуткий двуручный меч застыл в бледной руке.

— Bonsoir¹³, мадам, — улыбнулся он. — Messieurs.

— Холоднокровка! — взревел один из лучников.

— Сбейте его! — крикнула женщина.

— Нет, СТОЙТЕ! — взревел я.

Арбалеты запели, и болты полетели, шух-шух-шух!, волоча яркие языки пламени. Но Аарон уже двигался, рассекая воздух клинком. Ударная волна Эпитафии расколола стрелы надвое, и пылающие щепки посыпались дождём, когда он ударил о землю, прыгнул вновь, и тёмная сила его крови вознесла его обратно в воздух. Всполох золотых волос, сверкающей стали и полуночного шёлка — он опустился на верх разбитой стены, обратившись к лучникам. И с той же улыбкой, что играла на губах, он отвесил их предводительнице учтивый поклон.

— Эти луки и впрямь впечатляющие звери, — сказал ей Аарон. — Но тебе придётся стрелять поточнее, коли желаешь сразить вот этого зверя, маленькая охотница.

— Заряжай! — взревела она.

— Уймите руки, чёрт вас дери, мы пришли с миром! — гаркнул я.

— С миром? — сплюнула женщина. — С этой пиявкой среди вас? Слуги тьмы, как я и ск…

— Мы не служим никакому ублюдку-холоднокровке! — взревел я, вздымая семиконечную звезду на ладони. — Мы пришли из Мэргенна, где два Принца Вечности и Приор Дивок пали от наших рук! Это Батист Са-Исмаэль, некогда капитан Авелина и кузнец Серебряного Ордена! — Я глянул на большого человека позади, и тот мрачно кивнул. — Аарон де Косте, некогда лорд Авелина и присягнувший угодник-среброносец, сражённый Неистовыми, но не покорённый! — Пока Аарон улыбался черноволосой женщине, я услышал стон и указал на окровавленную фигуру, что теперь выползала из ямы. — Брат Лаклан а Краег, верный брат Сан-Мишона, чьим делом и словом сам грозный Толиев был сражён на Кримсон-Глейде!

Лаки сплюнул кровь, поднял дрожащую руку, показывая семиконечную звезду, светящуюся на ладони. Лучники теперь смотрели на нас изумлённо, и шёпот пробежал меж ними, точно заклинание.

— Угодники-среброносцы…

— А что до моего имени, мадам? Я был известен под многими…

— О боже.

Габриэль поднял взгляд и обнаружил, что Жан-Франсуа наблюдает за ним из кресла напротив. Гром прокатился по дальним горам, когда вампир выгнул бровь.

Угодник-среброносец нахмурился.

— Что «о боже»?

— Ты сейчас опять начнёшь перечислять все свои регалии. Истребитель Как-его-там. Победитель Того-сего. Подвешен, как дикий гну. Стучит, как сортирная дверь на ветру. — Летописец пролистнул оставшуюся часть тома на коленях, вздохнул. — Всё это очень внушительно, Габриэль, но коли ты намерен делать это всякий раз, как встречаешь кого-то нового в этой истории, нам понадобится том побольше, чтобы её записать.

— …Дикий гну?

— Ну, я предположил…

— Я уже говорил тебе, холоднокровка. Когда кто-то непременно желает мериться достоинствами…

— И твоё самое большое, доставай и покончим с этим, знаю, знаю. Не в укор, но ты уделяешь уйму времени разговорам о членах, Габриэль.

— Ты первый начал, косоглазый ты мелкий…

— Видишь, о чём я?

Угодник-среброносец насупился, потянувшись за вином. Но, встретив глаза Жан-Франсуа, он почувствовал, как улыбка тянет уголок рта. Улыбка стала ухмылкой, и, когда Жан-Франсуа усмехнулся, пузырёк смеха лопнул на губах Габриэля. Маркиз подхватил, и оба теперь были захвачены чарами смеха; напряжение меж узником и тюремщиком таяло, как снег на летнем ветру. Откинувшись в кресле, смахивая кровавые слёзы, вампир вздохнул.

— Я говорил это прежде и скажу снова. — Жан-Франсуа покачал головой. — Ты прекрасен, mon ami.

Улыбка Габриэля сошла с губ, и он утопил её остаток быстрым глотком вина.

— Боюсь, наша дева сочла меня менее впечатляющим.

— Вот как?

Угодник-среброносец кивнул, вновь наполняя кубок.

— И при всех твоих попрёках, что я мариную себя в собственных регалиях, она оборвала меня, прежде чем я успел вымолвить хоть одну.

— А что до моего имени, мадам? Я был известен под многими…

— Побереги дыхание, — рыкнула она, подняв руку.

Я нахмурился, разглядывая её ближе теперь, когда азарт битвы угас. Эти тёмные волосы. Ещё более тёмный глаз. Что-то в линии челюсти, в форме носа…

— Ты тот негодяй, что носил имя моего господина, как дешёвый плащ, — прошипела она. — И втащил его, а заодно и наш город, в трясину своего позора. Грешник. Неудачник. Клятвопреступник. Имя твоё — Габриэль де Леон, месье. Будь уверен, оно бежит впереди тебя.

— О, она мне нравится, — сказал Жан-Франсуа.

— Иди нахер, вампир.

Летописец усмехнулся, перевернув страницу, пока угодник-среброносец продолжал.

Мы с Аароном переглянулись, пока женщина выплёвывала упрёки. Лаклан шагнул в неловкую тишину, утирая кровь с живота. — Вы из Леона, госпожа? Мы ищем Город Львов по делу самому неотложному.

— Все сыны и дочери Леона, — ответила она, высоко держа подбородок. — Верные слуги Жеррара, Защитника Веры и тринадцатого Барона дома Леон.

— О, весьма внушительно, — пробормотал Аарон, разглядывая ногти.

— Молчи, пиявка. Пока я не выжгла твой безбожный язык.

— Вы в выгодном положении, госпожа, — сказал Лаки. — Вы знаете наши имена, но…

— Она родня, Лаки, — сказал я. — До мозга костей.

Женщина встретила мой взгляд, властная, челюсть крепко стиснута. Признаю, гордость моя была слегка уязвлена этим приёмом — в большинстве мест, что я посещал, мне оказывали героический приём, а тут со мной говорили, как с непослушным щенком, что только что насрал на ковёр…

— Я Шарлотта де Леон, — объявила женщина. — Верная служительница Бога, внучка барона Жеррара и Госпожа Львов.

Я склонил голову в приветствии, и нутро ухнуло вниз.

— Что ж, рад встрече, кузина.

— Хотела бы я разделить это чувство. Ублюдок.

— Шевалье, — сказал Батист. — S'il vous plaît¹⁴.

— А коли мне не угодно, месье?

— Я сражался в Битве при Близнецах, мадемуазель. — Батист кивнул на бледную тень на стене. — Как и лорд Аарон. Мы оба были там и видели, как Габриэль де Леон сразил одного из семи Принцев Вечности и спас весь Нордлунд от легионов Фабьена Восса. Мы стояли затем в соборе Сан-Мишон, где его плеч коснулся клинок самой императрицы Изабеллы де Августин. Ваш кузен заслужил свой титул в тот день.

— И пятнал его каждый день после. А заодно и имя ma famille¹⁵. Или ублажать монашек и нарушать святые клятвы нынче de rigueur в Авелине?

— Авелин пал, мадемуазель де Леон, — ответил Батист. — Его убитые сыны и дочери отомщены, а правосудие свершено тем человеком, которого вы так вольно презираете.

Шарлотта встретила при этом мой взгляд, и рука её скользнула к гербу над сердцем. Со стен теперь спустился ещё один человек — седой малый, маячивший по правую руку от неё. По виду офицер, руки, закалённые мечом, старший в её роте. Когда он что-то шепнул кузине на ухо, она встретила мой взгляд, стиснув челюсть.

— Минуту, messieurs. — Она глянула на Батиста. — S'il vous plaît.

— Что ж, всё идёт превосходно.

Аарон спрыгнул со стен, точно камень, и приземлился в грязь, точно пёрышко. Стоя теперь рядом со мной, он смахнул сажу с лацкана, и голос его был тихим бормотанием.

— Возможно, нашим нуждам всё же лучше послужили бы в столице. Августин — путь неблизкий, спору нет, но там, может, найдётся приём потеплее для помазанных Мечей Державы.

— Мы только что два месяца тащили сюда задницы, де Косте, — прошипел Лаклан. — Ты хочешь потратить ещё шесть на ходьбу до гребаной столицы?

— К тому времени вонь, глядишь, и отмоется. Твоя в том числе.

Лаки закатил глаза, посмотрел на меня.

— Надо стоять на своём. Похоже, люди богобоязненные.

— Богобоязненные, oui. — Батист кивнул на пепельные лбы, на пламенеющие мечи, приколотые к каждой груди. — Но они носят герб твоего тёзки, Габ. Не колесо.

— Он покровитель Леона, — ответил я. — Легенда гласит, что именно Ангел Гавриил повелел первому барону де Леон принести цивилизацию в глушь во имя Божье. И покуда вера его детей в Господа пребудет, пребудут и его стены.

— Внимайте!

Мы обернулись к Шарлотте, и её седой лейтенант хмурился рядом.

— По приказу нашего господина любой холоднокровка или раб в баронстве Леон подлежит скорой смерти. — Глаз кузины встретил мой, твёрдо поблёскивая. — В свете ваших имперских регалий вас не предадут огню немедля. Но вы здесь — нарушители границ, незваные, нежеланные, и в обществе нежити. Клянусь Всемогущим: вам не причинят вреда, разве что по слову моего господина. Но вы вверитесь нашей опеке, сложив оружие, пока мой барон не сочтёт вас достойными носить его в его землях.

Двадцать арбалетов скрипнули, нацелившись нам в грудь.

— Будьте уверены, я не потеряю сна, коли вы откажетесь, — сказала Шарлотта.

Я оглядел братьев, и все хмурились. Сдаваясь здесь, мы подвергали себя опасности. Но, как ни закалила их охота на нежить, эти люди были всего лишь смертными мужчинами и женщинами. Даже безоружные, я знал: мы выплывем и из дерьма такой глубины.

Настоящие беды начнутся в Леоне. Выходило, что мой дед всё ещё жив, и я понятия не имел, как он отнесётся к моему прибытию, не говоря уже об Аароновом. Если в сердце его замка всё пойдёт наперекосяк, мы окажемся в крови достаточно глубоко, чтобы захлебнуться. Но таков всегда и был риск, полагаю, и, невзирая на трёп Аарона, никто из нас не был в настроении тащить свои жалкие шкуры через всю империю, когда горн, годный починить Пьющую Пепел, был теперь так близко.

Так что я поклонился, скинув бандольер и колесцовый пистолет. Аарон вонзил Эпитафию в грязь, наблюдая с мрачной улыбкой, как лейтенант моей кузины пытается поднять громадный клинок. Пока Лаклан скидывал пистолеты, Шарлотта ступила по грязи, и алый плащ вился вокруг неё. Отстегнув Пьющую Пепел от пояса, я поцеловал её рукоять на прощание.

— Этот меч и я прошли вместе сквозь ад. Прошу, позаботься о ней, кузина.

— Я буду обращаться к тебе по титулу, — ответила Шарлотта. — Окажи мне ту же любезность. Ибо хотя наша императрица и сочла нужным оставить тебе твои лавры после того, как ты втащил наше имя в сточную канаву, будь уверен: ад, сквозь который прошли ты и твой клинок, скорее промёрзнет насквозь, чем я когда-либо назову тебя роднёй.

Я кивнул на это, протягивая клинок.

— Дама де Леон.

Короткий кивок.

— Шевалье.

И, выхватив Пью из моей руки, Шарлотта зашагала прочь по грязи.