Мы тронулись в путь с удавленной зарёй, на северо-восток вдоль Орда — страннейшая четвёрка, какую эти мёрзлые дебри видали за долгое время, бьюсь об заклад. Несмотря на спутников рядом, день казался ещё темнее обычного, а солнечный свет едва ли был достоин этого имени. Я ехал на Аржене, Пьющая Пепел приторочена к седлу, и взгляд мой то и дело уплывал к её серебряной улыбке. Теперь я страшился за свою подругу, сражённый тем, что её увечья — моя вина, и надеялся, что она ещё будет годна на дело: сразить Фабьена.

А теперь гадал, переживёт ли она его.

Лаклан ехал по правую руку от меня, на храброй гнедой сосье из конюшен Сан-Мишона по кличке Виктория. Воротник его был зашнурован на лицо, зелёные, подведённые сурьмой глаза без устали обшаривали пустоши вокруг, одна рука всегда наготове у пистолетов.

Аарон держался поодаль, чтобы не тревожить лошадей, но, пока мы ехали мёртвыми лесами Оссвея, я чуял напряжение и среди зверей, и среди братьев. Лаки был на взводе, эгида пылала в нечестивом присутствии Аарона. Даже Батист словно ходил под тучей. Он ехал по левую руку от меня, сломанная рука подвязана к груди, под ним — буланый тарреун по кличке Розочка. Тёмные его глаза были оторочены печалью, всегда уплывали к мужу, но редко встречали ответ.

Покуда мы ехали, он и Лаки рассказали о своей последней битве с Никитой. Все трое сыграли роль в смерти Черносерда: Аарон отбросил меч Никиты, Лаки удержал его на месте. Я улыбнулся, когда Батист поведал о смертельном ударе своим сребростальным молотом, и по татуированной коже побежали мурашки.

— Значит, любовь и впрямь всё побеждает, а?

Батист кивнул.

— Так в книжках сказано.

Я прочистил горло, не желая лезть не в своё дело.

— Вы с Аароном… у вас, ребята, всё ладно?

Батист посмотрел на возлюбленного, что брёл вдалеке меж мёртвых деревьев.

— Мы в порядке, Габ. Просто многое надо переварить. У нас почти не было времени побыть наедине с тех пор, как он… переменился. Мы ещё во всём разбираемся. — Тут мой брат улыбнулся, и старый огонь блеснул в глазах. — Но мы держимся вместе. И с тобой. Бог свидетель, мы переживали и худшее.

Мы шли быстро сквозь тусклые дни под почерневшим солнцем, стараясь забраться как можно дальше, пока погода не потеплела. Край вокруг был промёрзшей пустошью, хуже, чем когда-либо прежде, и брести через руины Оссвея в самый зимосерд было бы и так несладко. Но в краткое элидэнское лето всё обращалось в слякоть и грязь, а некогда замёрзшие реки становились непроходимыми разливами. До Леона нам было ещё далеко, а беда меж нами уже назревала.

Аарон был голоден.

Я видел это ясно: щёки его медленно западали, тени сгущались под яркими синими глазами. Он то и дело ощупывал живот, и нрав у него стал прескверно короток. По растущей во мне жажде я отчасти понимал боль, которую он, верно, испытывал. И знал: если он не получит чего-нибудь иного для питья, мой брат скоро попытается пить нас.

— Нам надо начать охотиться, — объявил я, сидя у костра той ночью.

Батист поморщился, осматривая повязку.

— Уже опротивела картошка?

Я сделал долгий глоток водки из фляги, хмуро глядя на клубни, булькающие над огнём.

— Всегда. Но я не про еду. До Леона ещё недели пути, а у нас с Лаки не хватит причастия на всю дорогу. Эти земли кишат порчеными. Надо начать ловить их и сцеживать кровь, чтобы делать ещё санктуса.

Лаки выдохнул в воздух красный дым.

— Грязнокровка. Не сказать, чтоб лучший из вкусов.

— Мы и раньше так делали. Во время Зюдхеймских кампаний, помнишь?

— Слишком хорошо. Помнишь того фермера под Кадиром? С деревянной ногой и без зубов?

— До сих пор его на языке чувствую. Будто свиную жопу куришь.

— Хороша была осада, однако. — Лаки ухмыльнулся, глаза заблестели воспоминанием. — Три дня крови, всё поле боя омыто серебром. Сколько предложений руки и сердца ты получил потом?

— Насколько помню, жена олдермена была пленена твоим тощим задом сильнее, чем моим. Но это было вчера. Что бы мы ни нашли сегодня на дороге к Леону — курим. — Я посмотрел на Аарона, маячившего на краю света. — Или пьём, смотря по случаю.

Синие, подведённые тенью глаза встретили мой взгляд.

— Oui.

Лаклан полез в сапог и вытащил сребростальной кинжал. Крутанув его раз в светящихся пальцах, он метнул его остриём в снег у ног Батиста.

— Прекрасный клинок, — сказал большой кузнец. — Работа мастера-кузнеца Аргайла.

Лаклан кивнул.

— У тебя острый глаз на сталь.

— Oui. — Батист похлопал свой сребростальной боевой молот. — Но я свой принёс.

— Только вот себя молотом не вскроешь. Глубоко резать не надо, понятно. Но коли поблизости есть нежить, запах капельки кларета приманит её, как мухи на дерьмо. Мы с Габом исцеляемся, так что нам нет смысла вскрывать вену. А я могу…

— Ты не будешь, — раздалось низкое шипение, — пускать кровь моему мужчине, как какому-то борову на бойне.

Лаклан выгнул бровь на Аарона.

— Да всего-то царапина. Я ж не собираюсь отчекрыжить ему его свадебную снасть.

— Боюсь, для этого нам понадобился бы клинок побольше, — пробормотал Батист.

Лаклан расхохотался, и я поднял флягу в тосте. Чернопалый усмехнулся, подмигнув мужу, но Аарон не улыбался.

— Чему вы смеётесь?

Улыбка умерла на губах Батиста, в его искрящихся глазах.

— Аарон, мы просто…

— Думаешь, это шутка? Хихикаешь с этим идиотом, как сопливый школяр?

Я пожал плечами, сделав ещё глоток водки.

— По-моему, было смешно.

— Конечно, по-твоему. Ты пьян, Габриэль.

Лаклан поворошил костёр, нахмурился.

— На твоём месте, вампир, я бы поменьше тревожился о питейных привычках Габа и побольше — о своих собственных.

— Полегче, Лаки, — пробормотал я.

— Да пошёл он. У всех нас на этой дороге своя доля бед. Но только один из нас блеет об этом, как овца на сносях. Этот изнеженный хлыщ мог бы свалиться в бочку с сиськами и вылезти оттуда с одной лишь жалобой на устах.

Руки Аарона сжались в мраморные кулаки.

— Раздавить бы тебя, как…

— Попробуй, неженка. Я вырву твои детские голубые гляделки через твою же жопу.

— Никто ничего ниоткуда не вырывает, — рыкнул я. — Полегче, Аарон.

— Ты на его стороне?

— Вы оба на одной стороне. На моей. А теперь раскрути свои гребаные панталоны, пока я не вбил в вас обоих немного разума.

— К чёрту всё это, — сплюнул Аарон, развернулся и зашагал прочь.

— Ага, иди-ка ты нахер, — крикнул Лаки ему в спину. — Глядишь, отыщешь там чувство юмора, пока дуешься. Или хоть способ выдернуть палку из своей расфуфыренной задницы!

У костра повисла тишина, нарушаемая лишь движением лошадей, потрескиванием пламени да мягким шагом удаляющегося Аарона. Батист смотрел на Лаки, постукивая единственной здоровой рукой по коже одежды.

— Бьюсь об заклад, на похоронах ты просто отрада.

— Слушай, прости, — раздражённо вздохнул Лаки. — Но он меня до белого каления доводит. Знаю, у него ворох дерьма на тарелке, но мы все только что прошли через ад.

— Он был лордом Авелина. До того, как его разрушили. Дарованием Серебряного Ордена — до того, как его изгнали из Сан-Мишона. Наследником обширного баронства — до того, как и это у него отняли. Я прожил с Аароном де Косте половину жизни и говорю тебе истинно: больше всего на свете мой возлюбленный ненавидит чувствовать себя бессильным. — Чернопалый посмотрел на Лаклана сквозь пламя. — Как, по-твоему, он себя чувствовал, когда Никита заставил его преклонить колени?

— Он жаждет, — сказал я, встретив глаза Батиста. — Ему надо насытиться.

— И как, по-твоему, от этого ему на душе, Габриэль?

— Мне не надо гадать. Я знаю. Но эта его свара с Лаки начинает изматывать.

Батист пожал плечами.

— Он ревнует.

Я фыркнул, вскинув бровь.

— К этому мелкому ослоёбу?

— Эй! — Лаклан швырнул в меня снегом. — Не смей так о своей мамаше.

Батист вглядывался во тьму, где исчез его возлюбленный.

— Аарон всегда хранил мне верность в сердце. Даже в объятиях Никиты он любил меня по-настоящему, я это знаю. Но часть его любит и тебя, Габ. Может, такими путями, в которых даже сам Аарон не готов признаться. И слушать, как вы двое толкуете о днях своей славы? Как штурмовали стены, отбивались от брачных предложений и были посвящены в рыцари императрицами, пока Аарону пришлось жить в изгнании и позоре?

Батист встретил мой взгляд и вздохнул.

— Это ведь должно было стать его судьбой, Габриэль. Его историей. Что ж удивляться, что он завидует человеку, которому и впрямь довелось прожить её с тобой?

Лаки покосился на меня при этих словах, помешивая похлёбку, плотно сжав губы. Батист поднялся, поморщившись, поправил перевязь.

— Пойду-ка поговорю с ним.

— Не уходи далеко, — предостерёг Лаклан. — У тьмы есть зубы.

— Мне ли не знать.

С коротким кивком Батист побрёл в мёртвый лес. Вздохнув, я наполнил две миски, одну подал Лаки. Мы сидели в молчании, каждый боролся с собственными мыслями, а я запивал клубни новой водкой. Спиртное моё стремительно кончалось, а без выпивки, что притупляла её, моя жажда лишь усилится.

— Стоит нам вышвырнуть его бескровную задницу из этой лодки, Габ, пока он нас не потопил.

Подняв взгляд, я обнаружил, что глаза Лаки устремлены на меня, и огонь костра плясал на изумруде.

— Я знаю, вы дружили, когда были мальцами. Знаю, ты любишь его, как…

— Брата. И он мне брат. Тот, с кем я прошёл сквозь ад. Мы с Аароном вместе выиграли Битву при Близнецах, Лаклан. И когда Велленский Зверь подобрался к нашим глоткам, именно Аарон открыл нам свои ворота. Без него Диор была бы м…

Голос мой сорвался, осёкся, и мысль о её утрате накрыла меня, точно саван. Глядя в темноту, я вообразил, будто различаю теперь силуэты меж деревьев, и запах ландыша повис в воздухе с музыкой смеха маленькой девочки. Две фигуры ждали за краем света костра, бледные, как трупы, увитые всем великолепием ночи. Первая — тёмный ангел, мушка на лице, по форме похожем на разбитое сердце. Вторая — крохотное чудо, мамины волосы и папины глаза, смотрела на меня через стену смерти. Но между ними — этими бледными тенями двух моих утраченных любовей — теперь, чудилось мне, я мог разглядеть и третью.

О, простите меня, Мученики…

— Он тебе больше не брат, Габ. Он вампир.

Я сильно моргнул, изгоняя этих призраков, и впился взглядом в старого ученика.

— Он обращён всего несколько месяцев назад. Аарон, может, и не тот человек, каким был, но у него не было времени стать чудовищем.

— Я слыхал, как мэргеннский люд толковал о нём перед моим отъездом. Шептали страшилки про будуар Черносерда и про то, чем эти двое там занимались.

— Он был порабощён, Лаки. Точно так же, как и ты. Но когда я нашёл тебя в Бах-Шиде — бледнокровного сына самого грозного Толиева, — я предпочёл поверить, что ты можешь стать большим, чем то, чем тебя сделали. После всего, что мы прошли, я обязан дать Аарону ту же меру веры.

— Ты мой брат, Габ. Мой капитан. Я обязан тебе жизнью, и коли ты вознамерился довериться пиявке — будь по-твоему. Но прости, коли я этой веры не разделю. Я лишь молюсь, чтоб он её оказался достоин.

Я кивнул, проведя большим пальцем по чернилам на руках.

— Я тоже.

Глаза мои уплыли к мёртвому лесу, в который ушёл Аарон. Бледные тени поднимались среди запаха ландыша. На миг воспоминание о моей Астрид было таким острым, что едва не вскрыло меня до кости: мягкое дыхание и ещё более мягкие руки, клыки, скользящие по покрывшейся мурашками коже, зверь во мне, поднимающийся, бесконечный и змеиный. Я затолкал его обратно в сапоги, набил трубку дрожащими руками и склонился к огню, втянув полную грудь красного. Причастие хлынуло сквозь жилы — ничего близкого к настоящему, но достаточно, чтобы голод отступил в тени.

Выжидая.

Улыбаясь.

— Их долго нет, — пробормотал Лаклан.

Я моргнул на это, ресницы тяжелы, глаза затуманены багряной пеленой. Я сделал ещё затяжку, задержал дыхание, один в кровяно-тёплом красном за веками, пока Лаклан не заговорил снова.

— Может, нам стоит…

— Я схожу, — вздохнул я, красный и бурлящий. — Ты останься, присмотри за лошадьми. Постарайся не насрать никому в сапоги, пока меня нет.

Он усмехнулся на это, глянув на снаряжение Аарона.

— Ничего не обещаю.

Я медленно встал, голова кружилась от кровоблаженства, и я знал, что это ощущение скоро схлынет, но был ещё слишком им полон, чтобы тревожиться. Бредя к мёртвому лесу, я остановился на грани света и обернулся к одинокой фигуре, несшей дозор у пламени.

— Я рад, что ты здесь, Лаклан. Раздоры в сторону — нет в этом мире никого, кого я хотел бы видеть рядом на этой дороге сильнее тебя.

— Твоя спина. — Он подмигнул. — Мой клинок.

— Я ненадолго.

— Помни выучку, когда заговоришь с ним. Он сын Илон. Закон второй, да?

— …Яд нежити со словами втечёт тебе в уши.

Я ступил во тьму, и бледнокровные глаза мои видели верно в этом нескончаемом сумраке. Причастие заставило каждое чувство звенеть: зрение, слух, обоняние — всё острое, как лезвие меча. Мёртвые деревья были увешаны гирляндами промёрзшего грибка — теневиком, плеснеплётом и побирушкой, — но я теперь видел на сосульках мелкие капли, предвестники грядущей оттепели.

Я шёл по следам в сером инее, поражённый, как мертвенно всё вокруг застыло. Когда я был мальчишкой, ночные дебри были шумными местами, полными криков охотничьих птиц, писка неосторожной добычи, ветра, шепчущего в листве. Но теперь листва вся опала, охотники и добыча мертвы, мертводнь осел над этими землями, как саван. Всё, что я слышал в той одинокой тьме, — сдвиг тающего инея, гул сердца и далёкий, почти на грани слуха, звук голосов.

Поднятых в гневе.

Батист и Аарон, оба кричали — знакомый напев любовной ссоры. Я колебался, вторгаться или нет, пока не услышал грохот, яростный рёв Аарона, и, подняв нос к ветру, не уловил слишком уж знакомый запах.

Красный. Красный. Красный.

Я побежал, сердце громыхало в груди, пока я продирался сквозь лес, молясь, чтобы с Батистом не приключилось беды. Но, пробившись сквозь завал поваленных деревьев, я увидел впереди на поляне две фигуры, увитые запахом свежей крови и разбитого сердца.

— Возьми! — кричал Батист.

Он стоял с протянутой рукой, дыхание кипело на губах. Даже в горькой тьме я увидел источник этого дивного запаха — разрез на ладони, кровоточащий свежо. Через поляну стоял Аарон, точно кривой портрет, золотые волосы обрамляли его ужаснувшееся лицо.

— Пей! — потребовал Батист, шагнув вперёд.

— Нет, — прошипел Аарон, отшатываясь.

— Тебе это нужно!

— Я этого не хочу!

— Аарон, не глупи, ты же умрёшь с…

— Не смей звать меня ГЛУПЦОМ!

С рёвом Аарон обрушил удар на мёртвый вяз рядом с собой, нечестивая ярость в жилах. Дерево раскололось у корня и накренилось, точно пьяница, с оглушительным ТРЕСКОМ. Лёд и снег рухнули наземь, но Аарон уже переместился, нависнув теперь в дюйме от лица Батиста.

— Будь я глупцом, я дал бы воли зверю внутри! Будь я глупцом, я целовал бы тебя, как огонь целует трут, не заботясь о пепле, что оставлю!

— Ты не причинишь мне вреда. Ты любишь меня, как я люблю те…

— Конечно, люблю! И ради этой самой любви я говорю тебе НЕТ!

Аарон отвернулся, оседая на корточки в снег, прижав ладони к вискам, и надломленное рыдание застряло у него в горле. Зубы его удлинились, стали отвратительно острыми, и даже во тьме я видел кровавые слёзы, блестевшие в его глазах.

— Ты не знаешь, — прошептал он. — Что он делал. Что велел делать мне.

— Так расскажи мне, — взмолился Батист.

— Я бы рассказал. — Аарон повесил голову. — Бог свидетель, я выплюнул бы этот яд, лишь бы избавиться от его вкуса, — но боюсь, что ты больше никогда не посмотришь на меня так, как смотришь сейчас.

— Ради всего святого, я люблю тебя, Аарон, ничто этого не изменит!

Но Аарон лишь покачал головой.

— Ты не знаешь, Батист. Ты не можешь знать.

Батист стиснул челюсти, и в голосе его были и гнев, и печаль.

— Ты должен насытиться.

— Не тобой. Никогда.

— Так ты уморишь себя голодом? Изведёшься жаждой, пока не сможешь больше терпеть? Лаклан и без того точит зубы снести тебе голову; как, по-твоему, он поступит, если ты потеряешь власть над собой?

— Я могу питаться порчеными. Габ почти так и ска…

— Так ты будешь обжираться гнильём, но откажешься коснуться меня? — Батист стиснул зубы, слёзы в глазах. — Так ли ты жаждешь оставить меня позади, муж мой? Или ты уже мной пресытился?

— Не говори чепухи, — рыкнул Аарон.

— Думаешь, я простак? Думаешь, я не знаю, что грядёт? Я старею с каждым днём, а ты остаёшься юным и прекрасным навеки.

— Батист, я всегда буду любить тебя.

— Так докажи. — Батист протянул окровавленную руку. — Возьми.

Аарон поднял глаза в глаза мужу, и красные слёзы пролились из его собственных.

— Ты этого хочешь, — осознал он, ужаснувшись. — Ты хочешь, чтобы я… чтобы я тебя укусил.

— Разве это так дурно? — вскричал Батист, лицо искажено мукой. — Не ты один вкусил наслаждений Дивок, Аарон! Киара пила из меня десяток раз, и я не могу забыть это… это… Боже… — Он прикусил губу, ища в небесах слова, что могли бы описать невозможное. — Сладчайшая Дева-Мать, как мне от этого было…

— О нет, — прошептал Аарон. — Батист, нет, нет, она была кровавым чудовищем.

— Я знаю! — Батист шагнул ещё ближе, вновь протягивая капающую руку. — Но коли дьяволица вроде неё могла дать мне такой проблеск рая, что же я почувствую с тобой? Разве ты не видишь, любовь моя, это же идеально! Тебе это нужно! А я этого хочу!

— Ты понятия не имеешь, о чём просишь! Если я начну и не смогу остановиться…

— Ты не причинишь мне вреда. Я люблю тебя, Аарон. И я не боюсь.

Тогда Аарон встретил глаза возлюбленного и прошептал голосом, от которого дрогнула тьма.

— Ты боишься.

— Аарон, я…

— Ноги твои подгибаются, — рыкнул Аарон, поднимаясь теперь на ноги. — Нутро твоё наполняется льдом, а кишки превращаются в воду. Ты в ужасе, Батист. От меня.

— Аарон, н-нет, я…

— Беги обратно к костру. Сожмись в его свете и моли Бога о защите, и вздрагивай при звуке моего возвращения. — Аарон выпрямился во весь рост, глаза блестели, как осколки стекла, и чёрное сияние собралось вокруг него, точно плащ, когда он заговорил вновь. — Бойся этого, любовь моя.

Батист охнул, лицо его обескровилось, он пошатнулся и едва не упал. С криком он развернулся и, спотыкаясь о корни и ветки, бежал с той поляны, а вслед ему летел шёпот.

— Бойся меня.

Аарон стоял теперь в холоде один, склонив голову, волосы золотыми волнами падали на окровавленные щёки. Горькие ветры рвали его плащ, но он был недвижим, как мрамор, долгие безмолвные мгновения. Пока наконец не набрал воздуху, чтобы заговорить.

— Можешь выходить, Габриэль.

Я ещё долгий миг висел неподвижно, наблюдая в темноте. Хватка моя на рукояти Пьющей Пепел была побелевшей, и хотя я держал её в ножнах, рука не покидала эфеса, пока я выступал из мёртвых ветвей.

— Это для меня? — спросил Аарон, и взгляд его упал на мой клинок.

Я смотрел на него во тьме, и печаль была выгравирована так глубоко в синеве его глаз, что они казались почти чёрными. Но, вглядевшись, я всё ещё мог различить тень мальчишки, которого когда-то знал, брата, которого всё ещё любил, запертого в аду, какой я едва мог вообразить.

— Нет, — сказал я, и рука соскользнула с эфеса Пью.

— Возможно, стоило бы. В конце концов, чудовищ положено убивать.

— Ты не чудовище, Аарон.

Он рассмеялся на это — глухо, горько, клыки, как кинжалы, в дёснах.

— Будь ты им, — настаивал я, — ты сейчас обжирался бы у глотки Батиста, вместо того чтобы дарами своей крови отпугивать его прочь.

— Не моей крови. Отцовской.

Аарон взглянул на свою грудь, распахнув рубаху, чтобы показать мне розы и змея на ней. Герб рода его отца. Когда-то они были выведены серебром, сияя светом его веры. Но теперь они были черны. Как и остальная его эгида. Как пятна на его душе.

— Я бледнокровный сын Илон, oui. Я могу гнуть смертные воли шёпотом. Но кровь моя — Дивок, Габриэль. Кровь Неистовых. Кровь дикарей.

— Ты не такой, как они, Аарон. Ты больше. Ты лучше.

— Ты понятия не имеешь, что я такое. На что я способен. Я и сам не имел. — Он посмотрел на свою руку, чёрное сердце и тернии, выжженные в коже. — Пока он мне не показал.

— Ты — не то, что он с тобой сделал, Аарон. — Я шагнул к нему, взял за руку. — Никита поработил твою волю так же верно, как и твою плоть. И, скованный цепями крови одним из могущественнейших вампиров на земле, ты всё же нашёл силы воспротивиться ему.

— Лишь однажды.

Шёпот его был почти неслышен, хрупкий, как фарфор.

— Все те л-люди…

— Это не твоя вина. Это была битва, Аарон. Угодники-среброносцы пытались убить тебя, ты дрался за свою жизнь. Я рад, что ты выстоял.

— Не те люди. — Тогда он посмотрел на меня — затравленный, опустошённый, такая мука была в его взгляде, что я ощутил слёзы в глазах. — Другие. В… в его п-постели. Женщины. Мужчины. Истерзанные и разорванные. Сломленные, окровавленные, разбитые, о Б-Боже, Габриэль…

— Это не твоя вина! Он заставлял тебя!

— Возможно. Но я… Часть меня…

Он повесил голову, и кровавые слёзы закапали в снег.

— Мне это нравилось, Габриэль. Я упивался этим.

Я вздрогнул, и нутро так сильно ухнуло к сапогам, что мне пришлось сглотнуть рвоту. Грудь словно раскроили, и я возвёл глаза к небесам наверху, к Богу, что смотрит, к Богу, что смеётся, и проклятие забурлило за клыками — что он сотворил такой ад для моего друга. Даже после всего, что выстрадал, Аарон оставался верен царю небесному. И вот его награда? Голод бессмертный и ад впереди?

— Я в это не верю, Аарон. Ты один из достойнейших людей, каких я знаю. Храбрейших. Вернейших.

— Верных? — фыркнул он. — Во мне больше нет веры, брат. Да и к чему она? Нет благодати в небесах для проклятых.

— Тогда ищи её в чём-то ином! Коли молитва больше не даёт утешения, добывай своё спасение из другой жилы! Любовь! Верность! Честь!

Он повесил голову, и голос его был бездушным шёпотом.

— Не важно, во что ты веришь. Но верить во что-то ты должен.

— Oui! — прошипел я, сжав его руку. — Так ты сказал мне в темнейший из моих часов, и не было слов вернее! Уверуй хоть в Батиста! В любовь, которую не утопить даже крови Никиты! Ты стоишь тысячи таких, как он, Аарон. Не дай ему сгубить тебя!

— А кто ты такой, чтобы проповедовать о вере, брат?

Глаза его уплыли к серебру на моей коже, холодному и без света.

— Ты, что не веришь ни во что?

— Аарон…

— Я пал, Габриэль. Всякая надежда на небеса оставлена. Лишь ад впереди. И коли я должен держаться цели, то она — чтобы не утащить возлюбленного в эту бездну вместе с собой. Но не проповедуй мне о спасении, брат. Ибо когда эту нежизнь у меня отнимут, когда я сойду в яму, которую так истинно заслужил, мы оба знаем…

Он встретил мой взгляд, и кровавые слёзы стояли в его глазах.

— Я увижу тебя там.

Больше он не сказал ни слова, развернулся и зашагал в тени. Я не видел смысла окликать его. Он попал в цель, и мы оба это знали. Прокляты, мы оба. По одному мрачному желанию осталось теперь вести нас: Аарону — уберечь возлюбленного сквозь этот поход в ад, а мне — отправить туда другого, прежде чем я рухну следом.

Я посмотрел на небо. Шипя свою ненависть.

Мою цель.

Мою молитву.

— Фабьен.