— Что ж. — Жан-Франсуа выгнул бровь, ухмыляясь. — Снова дерьмо, я полагаю?

Селин склонила голову, проведя когтем по маслянистому камню. — Воистину.

— Признаюсь, мадемуазель Кастия, я не уверен, должен ли был это предвидеть.

— Это было худшее из всего, что могло тогда с нами случиться, маркиз. Разумеется, вы должны были это предвидеть.

Летописец усмехнулся. — Для людей, что притязали иметь Всемогущего на своей стороне, вами, похоже, играл довольно безжалостно владыка небес.

— Господь движется неисповедимыми путями.

— Право, вы способны на лучшее, чем э…

Жан-Франсуа смолк, тяжёлый стук эхом отдался по стенам. Он глянул на свою мажордому, и Мелина шагнула к каменным дверям за его спиной и распахнула их. Маркиз узнал запах вошедшего, и поворачиваться ему было не нужно.

— Так-так. Мой храбрый юный кавалер, вернувшийся с того света.

Дарио поклонился, опустив глаза. — Господин.

— Ты вполне уверен, что тебе стоит быть на ногах? — Летописец нежно оглядел своего юного раба, отметив, что тени под его глазами поблёкли, бледность вновь налилась румянцем. — Не то чтобы я был не рад видеть тебя так скоро, но наш Габриэль выпил тебя ужас как досуха.

— Простите меня, господин. Но я послан по велению Её Милости. Дама Кестрел подходит всё ближе к Суль-Аддиру, и Императрица потребовала отчёта о вашем продвижении.

— Это её право. Но зачем тебя притащили с одра болезни? Где… — Жан-Франсуа нахмурился, ущипнув себя за нос. — О Боже, Мелина, как её зовут?

— Жасминна, господин.

— Жасминна. — Маркиз щёлкнул пальцами. — Эта маленькая потаскушка могла бы доставить эту весть так же легко, как ты?

— Жасминна на пиру, господин. Развлекает Драйганна и Её Милость.

— …О.

Летописец надул губы, прокручивая перо меж ловких пальцев.

— Жаль. У той девчонки был редкий талант.

Вздохнув, Жан-Франсуа закрыл свой том. Последняя Лиат смотрела с того берега, и свет факелов сиял в сплошной черноте её глаз. Летописец очистил перо, убрал его обратно в футляр и со вздохом поднялся из кресла.

— Вы покидаете нас? — спросила Селин.

— Боюсь, что так, — ответил маркиз. — Хоть удовольствие от вашего общества и безгранично, мадемуазель, дела назревают быстрее, чем я надеялся. И я оставил вашего дорогого брата одного достаточно надолго. Он, верно, уже прикончил того Монэ.

Шоколадные глаза прошлись по Дарио и Мелине, и улыбка изогнула его губы.

— Полагаю, он опять изрядно томится жаждой.

— Она никогда не позволит вам оставить его себе, знаете ли. — Селин склонила голову, глаза на маркизе. — Какие бы обещания она ни давала, Императрица Волков и Людей не потерпит, чтобы мой брат жил.

Клыки блеснули в ухмылке летописца. — Отчего, по-вашему, я так спешу, мадемуазель Кастия?

Жан-Франсуа повернулся, остановленный голосом Лиат.

— А я?

Вампир моргнул, светлая бровь поднялась. — А что насчёт вас?

— Я сделала, как вы велели. Рассказала всё, что могу, столь учтиво, сколь умею. — Последняя Лиат сглотнула, облизнув полные, бледные губы. — Мы тоже хотим пить, Жан-Франсуа.

Клыки были теперь поистине на виду, сверкая в свете огня, когда маркиз рассмеялся.

— Тогда голодайте.

Улыбка исчезла, и ещё одним щелчком пальцев маркиз вышел из камеры. Его рабы последовали за ним, затворив дверь и запечатав Последнюю Лиат внутри толстой серебряной цепью. Юный Дарио попросил оказать ему честь, и маркиз улыбнулся, передав ключ и глядя, как мальчик запирает замок, морщась, когда серебро поцеловало ему руки.

Залы Суль-Аддира кипели жизнью, когда свита вышла снизу. Весть о близящемся прибытии Дамы Кестрел повергла слуг в суматоху, и воздух был окрашен восхитительным запахом тёплых тел и свежего пота. Но под ним маркиз мог чуять алый аромат кровопира в трапезной зале. Тихие стоны эхом катились по коридору, крики страсти и боли — под стропилами. Вновь Жан-Франсуа подумал было ускользнуть внутрь ради дерзкого укуса, но мать его, похоже, теряла терпение. И потому маркиз принялся взбираться по вьющейся башенной лестнице, Мелина, и Дарио, и его солдаты позади.

Глянув через плечо, он поймал взгляд Дарио, улыбнувшись, когда юноша зарделся. Он был рад, что его юный кавалер вновь на ногах, — в конце концов, прошлым вечером он распалил страсти угодника-среброносца, и Жан-Франсуа гадал, не соблазнится ли Габриэль вновь.

Если он позволит ему смотреть.

Или даже…

Дэлфин отпер дверь башни, и маркиз шагнул внутрь с улыбкой. Как он и подозревал, Габриэль обмяк в кресле, длинные чёрные волосы свисали вдоль покрытых шрамами щёк, перед ним стояла сухая, как кость, винная бутылка. Комната была освещена химическим шаром на столе, длинные тени ложились на пол, и бледно-белый мотылёк бил хрупкими крыльями о стекло.

Последний Угодник-среброносец поднял тёмную бровь, и голос его был пыльным рыком.

— Долго же ты соб…

Он осёкся тогда, штормово-серые глаза расширились, упав на мальчика. Дарио глядел на угодника-среброносца с коктейлем страха и желания в тёмном взоре, но, когда Габриэль поднялся на ноги, всё, что увидел в нём Жан-Франсуа, было яростью.

— Какого хуя он здесь делает?

— Я подумал, тебе, может, по вкусу придётся освеж…

— Убери его.

— Габриэль…

— УБЕРИ ЕГО ОТСЮДА!

Чёрный Лев схватил пустую бутылку и метнул её, и Дарио вздрогнул, когда она разлетелась о стену в волоске от его головы. Дэлфин взревел, шагнув меж маркизом и угодником-среброносцем с обнажённым длинным клинком, и порабощённые солдаты были все вокруг него.

— ДОВОЛЬНО!

Окрик Жан-Франсуа привёл комнату к неподвижности. Он повернулся к мальчику-рабу, что кровоточил теперь из пореза на щеке. И, глянув на угодника-среброносца, он увидел, что те штормово-серые глаза прикованы к той струйке яркого багрянца, и ярость поглощена ужасным, душепротивным стыдом.

— Убери его отсюда, Жан-Франсуа.

Габриэль встретил его взгляд, тяжело сглотнув.

— Прошу.

— Жди меня внизу, Дарио, будь любезен.

Мальчик быстро поклонился, удалившись, как было велено. Последний Угодник-среброносец увял в своё кресло, проведя дрожащими посеребрёнными руками по волосам. С ободряющим кивком Дэлфину маркиз выслал солдат в коридор. Остались лишь Жан-Франсуа и Мелина — первый опустился в кресло напротив, вторая заняла своё место подле господина, руки за спиной.

— Жаждешь? — спросил вампир.

Габриэль встретил его взгляд; серое, окаймлённое красным, трескавшееся до самых краёв.

— Ты знаешь, что да.

— Мелина могла бы облегчить твоё страдание, mon ami.

Последний Угодник-среброносец взглянул на рабыню, челюсти стиснуты так туго, что зубы скрипели. Взор его прошёлся по её телу, начиная меж бёдер, вверх по её осиному корсажу, по бледной груди, что вздымалась над корсетом, и осев наконец на её горле. Пульс Мелины был громом, и чокер, стянутый вокруг её шеи, подрагивал, когда она сглатывала.

Жан-Франсуа улыбнулся. — Мелина, будь душенькой?

Мелина шагнула вперёд, сердце колотилось в её груди, тень упала на отверженного, припавшего к тому креслу. И медленно, так медленно, она опустилась пред ним на колени.

— Не надо, — предостерёг Габриэль.

Её руки появились из-за спины. В одной она держала кубок, в другой — ярко-зелёную бутылку Vin de León. Глядя сквозь дымку ресниц, она прошептала:

— Я подумала, вам, может, придётся по вкусу глоток дома, шевалье.

— Она нашла её в погребе. — Жан-Франсуа улыбнулся. — Умница, наша Мелина.

Габриэль слабо усмехнулся, откинувшись в кресле.

— Merci, мадам.

Мелина поставила чашу и потянулась под свои пышные шифоновые юбки, извлекши длинный, острый кинжал из скрытых ножен на бедре. Это была тонко выкованная серебросталь — тот самый кинжал, коим она и вонзила в Габриэля, когда он напал на её господина. Глаза прикованы к глазам угодника-среброносца, она вскрыла воск тем самым клинком, что сделал с ним то же самое, — безмолвная маленькая игра власти, что бесконечно восхитила Жан-Франсуа.

Улыбаясь, Мелина принялась наливать, и звук вина, целующего кубок, и дуэт её сердцебиения, сплетённый с сердцебиением Габриэля, будоражили кожу вампира. Как ни силился угодник-среброносец противиться, глаза его вновь скользнули к молочно-белому обещанию горла Мелины, и под тем голодным взором Жан-Франсуа увидел, как зарделась его мажордома. Она была связана кровью с маркизом, верная и преданная, и она ненавидела угодника-среброносца за то, что он причинил ему боль. Но более всего Мелина хотела угодить Жан-Франсуа, и она знала, что мало что угодит ему больше, чем разделить её с человеком, пред коим она теперь стояла на коленях. По правде, Жан-Франсуа знал, что это угодит и ей. Блаженство Поцелуя было восторгом неизмеримым.

Но быть Поцелованной дважды…

— Это всё, господин?

Жан-Франсуа осознал, что Мелина закончила и вновь стоит подле него. Габриэль схватил кубок, проглотив без паузы, и красные ручейки потекли по его подбородку.

Не дождавшись ответа, его мажордома повернулась уйти.

— Любовь моя.

Мелина остановилась на шёпот Жан-Франсуа, вопрос в её глазах. Медленно протянув руку, он взял её ладонь, притянув её обратно к себе. Вздох Мелины застрял у неё в горле, дыхание участилось, когда вампир прижал бледные губы к её запястью, рассыпая прохладные поцелуи по её коже. Габриэль теперь перестал пить, Мелина глядела на господина, Жан-Франсуа — на угодника-среброносца, когда губы его отдёрнулись и те жемчужно-белые клыки вонзились ей в жилу.

Мелина застонала, гортанно и трепетно. Она прижала свободную руку к груди, будто чтобы не дать своему несущемуся вскачь сердцу вырваться на волю. Рубиновый поток жизни омыл язык вампира, горячий, небесный, наполнив его мёртвое сердце живым пламенем. Но вампир пил недолго; глоток, другой, взор прикован к человеку напротив, и его будоражило видеть, что Габриэль не может отвести глаз. И с одним последним глотком Жан-Франсуа разжал хватку, проведя ярко-красным языком по коже Мелины.

— Это всё, любовь моя.

— Как вам уг-годно. Господин.

Мелина сумела присесть в реверансе, едва не упав. Габриэль оторвал глаза от её кровоточащего запястья, наполнив кубок до краёв. Жан-Франсуа открыл свой том, будто ничего не было неладно, занявшись пером и чернилами, покуда Мелина, шатаясь, шла к двери, опираясь о косяк. Даже после того, как она ушла, аромат крови и желания медлил в её кильватере.

— Ты гребаный ублюдок, холоднокровка.

Шоколадные глаза вернулись к Габриэлю, рубиновые губы изогнулись.

— Тогда я в подобной компании, угодник-среброносец.

Габриэль усмехнулся на это, и Жан-Франсуа рассмеялся в ответ, и нежная улыбка была разделена меж ними. Бледные пальцы выбивали дробь по тому тому, воздух был тяжёл и красен. Глянув вниз, на выпуклость в штанах угодника-среброносца, вампир вздохнул.

— Боже мой, ты сейчас выглядишь достаточно лакомо, чтобы тебя съесть.

— Может, это вино говорит. Но ты выглядел и хуже.

— Это, верно, и впрямь волшебное вино.

— Всякое вино волшебно.

Жан-Франсуа усмехнулся. — Вернёмся к делу? Многое ещё осталось рассказать в твоей истории, а время близко к тому, чтобы нас настигнуть, mon ami.

— Я думал, время бессмысленно для вневременных.

— В любую обычную ночь — несомненно.

— Дивоки давят на твою Императрицу Волков и Людей, чтобы она снесла мне голову, а?

— Дивоки. — Жан-Франсуа зевнул. — Обнищавшая линия, лишённая верховенства. Они давят на мою Императрицу ни ради чего, Габриэль, кроме объедков с её стола.

— Тогда к чему спешка, холоднокровка?

Жан-Франсуа не ответил, смахнув воображаемую пылинку с когтей о свой бархатный лацкан. Но угодник-среброносец глядел пристально, и осознание забрезжило в тёмной штормовой серости.

— Восс.

— Они близко.

— …Насколько близко?

Жан-Франсуа пожал плечами.

— А где Илоны? — потребовал Габриэль.

— Боишься их, не так ли? Убив их старшего?

Угодник-среброносец подался вперёд, глаза в огне. Он поставил кубок на стол, не вполне достаточно быстро, чтобы скрыть дрожь в руке.

— Где они, Жан-Франсуа?

— Мир, mon ami. Тебе нечего бояться ни Кестрел, ни Кариима. Коли ты угодишь моей Императрице, разумеется. Но чем скорее ты закончишь свой рассказ, тем скорее получишь желаемое. Бедная маленькая Селин, глядящая тебе в глаза, покуда ад, столь щедро ею заслуженный, разверзается под нею.

— Ад.

Выпуклость в штанах угодника-среброносца исчезла совсем, серые глаза глядели в глубины того химического шара. Гром сотряс небеса снаружи, молния резанула ярко по стенам, когда Габриэль прошептал:

— Она тебе сказала? Моя сестра?

— Твоя сестра сказала мне множество ве…

— О Пятерых, — рыкнул Габриэль. — О тех жрецах ложных богов и нарушенных заветов. Твоя дорогая мамаша Марго была одной из них, Жан-Франсуа. Ты знаешь, кому они служили.

— Я знаю, что твоя сестра лгунья. — Бледные пальцы откупорили чернильницу, извлекли перо. — Знаю, что ты тоже. Знаю, что Эсани были линией, утопленной в порочности и увязшей в безумии. Но в одном превыше всего я совершенно уверен, Габриэль де Леон. И это — кара, какую я понесу, если подведу свою Императрицу Волков и Людей.

Жан-Франсуа обмакнул перо, выжидающе. Угодник-среброносец всё ещё казался присмиревшим, обратив взор к узкому окну, к буре, бушевавшей снаружи.

— Ты освободил Город Львов, убив Отца Шёпотов по ходу. Ты собрал армию, снаряжённую чудесами из ума Фернандо Кортеса, кузнечного мастера Леона. Твоя кузина Шарлотта, твои братья Аарон, Батист и Лаклан стояли единым строем подле тебя. Но жажда зрела внутри тебя. То алое безумие, что в конце концов настигает всех бледнокровок. И ты даже не знал, что Диор жива.

Габриэль вздохнул.

— Ты очень хорош в этом, вампир. Тебе стоило бы стать летописцем.

Жан-Франсуа лишь улыбнулся. Последний Угодник-среброносец вновь взял свой кубок, откинувшись в кресле со скрипом мягкой кожи, усталых костей. Он пил из чаши, плод виноградников своей famille, увядших ныне в прах. Рука его была тверда, имя давно мёртвой дочери начертано чернилами по его пальцам, отблёскивая серебром в тусклом свете химического шара. Но, покуда он пил, взор его вновь скользнул к окну.

И пульс его побежал быстро.

— Что ты сделал дальше, Габриэль? Куда ты отправился?

— Туда, куда мне всегда суждено было в конце концов отправиться, холоднокровка.

Штормово-серые глаза скользнули от окна к вампиру.

Угодник-среброносец покачал головой.

— В ад.