— Кто говорит за этот отряд?

Капитан был высок, широк в плечах, моложе двадцати. Выговор его был благороднорождённого, но, хоть он и был молод, решительно красив, лицо его несло шрамы битв, а глаза — тень войны. На нём был доспех из пластин с тиснёным единорогом и пятью мечами, рваный золотой плащ. Каштановые волосы острижены на солдатский манер, ярко-синие глаза сверкали в свете факелов. Снаряжение его было замарано кровью, а изящный длинный клинок в его руке был хорошо любим и хорошо изношен.

Отряд при нём носил золотые котты дома Августин, числом пятьсот. Каждый был вооружён до зубов — горящие факелы, длинные клинки и копья с серебром, колесцовые ружья. Несколько носили под хауберками расшитые облачения священников Веры, и серебряные колёса горели святым светом у них на шеях.

Мы отпрянули при их приближении, Марин подле нас. И сквозь наш строй шагнула фигура, подбородок высоко и разноцветные глаза в огне.

— Говорить буду я.

Красивый капитан оглядел Принцессу, поджав губы.

— И вы, мадемуазель?

— Рейн а Мэргенн. Пятая дочь Ниав Девятимечной, герцогини Оссвея, и первородная дочь Коннора а Лахлайна, лэрда Гор Лунного Трона. Я Принцесса Земель Низких и Высоких, пришедшая с этим святым отрядом из развалин Оссвея и могилы моих царственных матери и отца.

Принцесса говорила с царственной осанкой, подбородок высоко. Мы вспомнили тогда ту статую в прихожей её разрушенного дуна; легенду, от коей родился этот щенок.

— Святым?

Челюсти молодого капитана сжались, кулаки тоже. И хоть мы и медлили в хвосте отряда, точно призраки, тот сапфировый взор безошибочно пал на нас.

— Если только глаза мои не лжецы, а я не глупец, вы привели Мёртвых к нашему порогу.

— Oui. — Рейн облизнула сухие губы, кивнув. — Но эти двое долго странствовали с нашим отрядом, и я клянусь Богом, они не друзья Вечному Кор…

Принцесса смолкла, остановленная поднятием руки молодого человека.

— А вы кто такая, горянка?

— Феба а Дуннсар, лэрдова жена клана Лахлайн. И никаких «такая». — Ведьма плоти кивнула на девушку подле себя. — Это Диор Лашанс.

Грааль склонила голову. — Bonsoir, капитан.

Мужчина выгнул бровь, глянув на отряды за спиной. За его спиной мы увидели молодого косоглазого солдатика, чью жизнь спасла Диор.

— Это она, Луи?

— Oui, Величество. — Мальчишка поклонился. — Я сам видал. Её кровь подняла мёртвого обратно к жизни, точно. Исцелила мои собственные раны дочиста. И спалила гнилых в пепел, когда к…

Та рука вновь поднялась. Сапфировые глаза прошлись по Диор, от лба до окровавленных сапог.

— Цена колдовства в этой империи — смерть, petite fille.

— Я не ведьма, монсье.

— Моё имя Филипп. Старший сын Александра III и Принц всего Элидэна.

— Рада знакомству, Величество. Но я всё равно не гребаная ведьма.

Молодой человек насупился, и Феба вступила, прежде чем расцвела беда.

— Диор Лашанс — дева Матерей. Спасительница Дун-Мэргенна. Небом посланное Богово дитя Лунного Трона и Святой Грааль Сан-Мишона.

Принц казался непоколебим. Холодные глаза скользнули по разорённому городу, изувеченным трупам и горящим руинам, прежде чем вернуться к Рейн.

— Прошу, Ваше Величество, — сказала она. — Клянусь пред Богом и Матерью-Девой, мы здесь со святым умыслом. И если моей клятвы недостаточно, моя сестра поручится за мой нрав.

— Сестра?

— Дама Ивейн, жена герцога Маартена.

— Герцог Маартен ныне Страж Юга, мадемуазель. Он и его невеста держат бдение в замке на Даггеркосте. Леди Ивейн не может за вас поручиться.

— Тогда пусть вчерашняя битва скажет за наш умысел! Клянусь Богом, мы истинные враги Вечному Королю, Величество, и мы хотели бы держать совет с Его Милостью, вашим благородным отцом, Александром III, по делу величайшей важности!

— Мой отец мёртв, мадемуазель а Мэргенн.

Пыл Рейн быстро угас, и она склонила голову.

— Я… так сожалею, Величество. Простите меня, прошу. Я тоже потеряла мать в огнях войны. Но я уверена, ваш благородный отец погиб доблестно, защищая людей, что любил.

— Он умирал медленно. Съеденный изнутри.

Принц обратил взор к небу, глубоко вздохнув. Но, глядя на те тёмные тучи, скорбь его угасла, и блеск железа вернулся в его глаз.

— Мы были в одном ударе сердца от бедствия, мадемуазель а Мэргенн. Весь Августин стоял под угрозой, а с ним и империя. Вы держите страннейшую компанию. Но что бы ни повернуло Лорда Падали и его армию вспять от нашего края, лишь глупец не смекнул бы, что это как-то связано с вами.

— Не со мною, Величество. — Рейн кивнула на Диор. — С нею.

— Небесная Охотница, — сказал Хоакин.

— La demoiselle du Graal, — кивнул один из Каллумов.

Молодой Принц вновь взглянул на Диор, поджав губы. Грааль глядела в ответ, измученная сверх всякой меры, и всё же стоя́ во весь рост. Снега наконец перестали падать, и хоть небеса всё ещё были черны вверху, свет от тех светящихся колёс и горящих факелов, казалось, плясал на бледно-синих дугах глаз Диор.

Принц кивнул. — Моя Императрица пожелает с вами говорить.

— Merci, П…

— За мной.

Принц уже шагал прочь, сапоги хрустели в изморози и крови, плащ струился за ним. Его солдаты окружили наш отряд, клинки наготове, факелы в огне, глаза по большей части прикованы к Марин или ко мне. Моя Приори встречала всякий взгляд, мягко улыбаясь; херувим, залитый кровью. Каждый из нас был измотан, голоден, избит и изранен, но, покуда Диор шла за молодым Принцем, весь её отряд всё ещё шагал за нею. И уж точно горделивее парада никогда не маршировало под небесами.

Диор шла впереди нас, Рейн крадучись подле неё; близко, но недостаточно, чтобы коснуться. Хоть Грааль и выказывала мало следов своего испытания, кроме усталости, мы гадали, каково ей, верно, сейчас. Открыться дитятей линии Спасителя и дочерью Лунного Трона? Единокровной сестрой своей возлюбленной? Чем это обернётся в конце?

Мы изучали укрепления пред нами, освещённые факелами; отряды солдат вдоль зубцов, тёмный камень и громадные двери из железного дерева с тиснёной печатью Императора. Хоть это и была лишь привратная крепость, строение было внушительнее большинства замков, какие мы видели. И всё же Восс подошёл так близко к тому, чтобы проломить её…

Трупы были навалены к стенам — великие холмы мёртвой плоти и блестящих клыков, горящие в наступающей ночи. Диор глядела на них, поджав губы, шепча тихую молитву. Хоть разум её всегда был для нас закрыт, мы могли догадаться, о чём она думает.

Скольких я могла бы спасти, приди мы хоть на день раньше?

Хоть воздух всё ещё был стылым, казалось, зима ушла вместе с легионом, и первое дыхание лета поцеловало нашу кожу. Врата отворились широко, Принц Филипп зашагал в туннель за ними, и наш отряд последовал, окружённый его войсками. Хоть выучка их была безупречна, когда мы прошли дальше, на мост, ведущий в Рив-Кёр, мы могли слышать, как солдаты на стенах судачат, как гонцы мчатся вперёд, неся весть о той, кто исцеляла больных, спасала умирающих, вырвала город у самого Вечного Короля.

— Белая Волчица Бога, — шептали они.

— Небесная Охотница.

— La demoiselle du Graal.

Через мост мы маршировали — древнюю арку из цельного гранита, нависшую на пятьдесят футов над замёрзшей рекой. Наши глаза скользили по полузамёрзшему Бени внизу, по разорённым портам Рив-Нора и Рив-Сюда, по ужасам штурма Вечного Короля, ныне явленным сполна. В ледяных водах мы видели галеры, разбитые друг о друга и затонувшие по мачты. Наше Мёртвое сердце упало, когда мы заметили средь них «Искательницу Рассвета»; дева с мечом на её бушприте погрузилась по самый клинок. Мы сотворили знак колеса и шепнули прощание — и той, что несла нас через моря, чтобы быть здесь, и её хозяину — доброму капитану а Коннеллу, что пал со столь многими другими, защищая Грааль от клинка Железной Девы.

Прогремели рога, и наш взор сместился к вратам на конце моста. Эта вторая крепость была величественнее первой, выстроенная на отвесном утёсе, что вздымался от реки внизу. Штандарты струились в стылых ветрах; золотая ткань, запятнанная копотью и дымом. Тысяча глаз следила, как мы маршируем сквозь стены и наконец на улицы Рив-Кёра.

Сердце Августиновой власти на земле.

Хоть ночь и пала, те улицы были запружены, не только солдатами, но и простым людом тоже. Многие были беженцами из Рив-Нора и Рив-Сюда, пришедшими взглянуть на своих избавителей. Молва мчалась вперёд быстрее всякой стрелы, и люди выглядывали из высоко вознесённых окон, и все глаза — на девушке, на чуде, на спасительнице в сердце нас.

Она подняла раненую руку. И мы изумились, увидев, как многие в толпе вздымают руки в ответ, выставив указательные и большие пальцы.

— Благослови тебя Бог, дитя! — крикнул один.

— Слава Богу за твой приход!

Рив-Кёр был изрезан рукотворными каналами, и мы пересекли по пути четыре моста, мимо величавых усадеб и статуй давно мёртвых императоров. Дороги начали раскрываться, и Принц Филипп велел народу расступиться — бульвар был теперь затоплен, и зеваки толкались, чтобы поймать взгляд Диор. Грааль выглядела захлёстнутой, усталость начинала брать над нею верх. Но Феба и Рейн шли подле неё, и их силой она держалась на ногах. Спустя целую вечность мы увидели, как вздымаются над крышами впереди, и сердце наше было с ними; башни Château Impérial и сияющие шпили…

— Cathédrale de Lumière, — шепнула Марин.

— Ты знаешь его, Матерь?

Наша Приори кивнула, и, когда она глянула в небеса, мы увидели кровавые слёзы в её глазах. — Под теми святыми основаниями брат наш Олеандр пребывает в Вечернице с освящённым клинком. Мы близко, сладкая Лиат, так близко, о, вся слава тебе, Господь мой, Бог мой.

— Véris, — шепнули мы, и сердце наше пылало.

И всё же не к тем златостеклянным шпилям повёл нас Принц, но к замку в сердце города. Мы считали стены Дун-Мэргенна внушительными, маркиз, но говорю вам ныне, и истинно, мы никогда не видели замка столь великолепного. Будто крепости приснилось всё, чем она однажды может стать, и она пробудилась, чтобы найти тот сон явью. Мили зубчатых стен, великие башни и взмывающие арки, изваянные не каменщиками, но поэтами, и увенчанные шпилем, что тянулся к дневной звезде, точно сын к своему святому отцу. Лишь если бы сам владыка небес возвёл бастион, могло бы то место знать соперника.

— Château Impérial, — выдохнули мы.

Великие врата мы прошли, великие дворы пересекли, всё в кильватере того сурового Принца. Покуда мы шли по величавым залам, мрамор, и золото, и ковры, красные, как кровь, глаза Диор расширялись от изумления, и размах всего этого превосходил всякую веру.

Великолепные двери высились в конце длинного коридора, с тиснёными узорами, увековечивавшими завоевания Максимилля Августина I, Седьмого Мученика. Принц Филипп остановился, и солдаты, окружавшие нас, были напряжены, как тетивы. Мы стояли теперь в сердце имперской власти на земле, никогда ближе к свершению пророчества, к судьбе Диор, к концу мертводня. Споткнуться здесь значило потерять наши жизни. Души. Мир.

— Принцесса достойна ступить за эти двери, Рейн а Мэргенн, — объявил Филипп. — Обручённая жена клан-лэрда также, Феба а Дуннсар. И моя Императрица пожелает увидеть эту… Деву Грааля. Но трупы останутся здесь, как и ваши солдаты. И коли сердца ваши окажутся черны, их жизни станут ценой вашего безрассудства.

Мы ощетинились при этом. Но мы ощутили тогда разум Марин в нашем, лёгкий, как пёрышки.

«Мир, сладкая Лиат. В надёжных руках оставляем мы нашу спасительницу».

Никто в отряде не выглядел довольным этой вестью, но, не услышав возражений, Филипп подступил к тем могучим дверям, и по некоему скрытому знаку они отворились без звука. Глядя в залу за ними, мы были благодарны, что пришли ночью, — одному Богу ведомо, сколь мучительным, верно, был блеск в годы до гибели дней.

— Боже мой… — выдохнул Хоакин.

Я кивнула, и голос мой был полон изумления. — Золотые Чертоги Августина.

Зала была ошеломительна и огромна, выстлана великой рекой кроваво-красного ковра. Столпы высотой с древние дубы тянулись к потолку наверху. Высоченные окна резного хрусталя смотрели на великий город за ними, и, к оторопи нашего отряда, мы увидели, что сами стены выкованы из цельного, сияющего золота.

С последним взглядом Рейн и Диор последовали за Принцем Филиппом внутрь, Феба позади, золотой свет играл на её волосах, её нагруднике, её охотничьих глазах. Дюжина солдат последовала за Принцем, но остальные остались снаружи. Мне не нужно было читать их умы, чтобы знать, что они в одном поперечном слове от убийства, и я не стала бы рисковать ничьим гневом, пуская здесь в ход свои кровавые дары. Но это не значило, что я была слепа, когда те двери затворились.

— Ваш мотылёк, — сказал Жан-Франсуа, переворачивая на свежую страницу в своём томе.

— Именно так. — Селин кивнула. — Кафтан и кольчуга Диор были разорваны, когда она стала волчицей, но моя крупица не осталась позади. Она сидела теперь в тёплой ямочке под правым ухом Рейн, скрытая под теми летне-огненными косами. Пульс Принцессы стучал быстро у нас под ногами, и наши мысли скользили по её собственным.

Хоть Рейн и старалась сохранять самообладание, богатство, выставленное в той зале, делало дун её матери похожим на лачугу попрошайки. Золотые стены были увешаны портретами гордых мужей; все императоры, облачённые в наряды или доспехи из пластин, и каждый носил один и тот же венец. Столпы были из мрамора, выложенного чёрным жемчугом, тянулись вверх к потолку, украшенному ошеломляющими фресками. Но, как ни поражала её роскошь, Принцесса не могла не заметить, что каждая портьера сшита из довольного бархата, чтобы послужить сотней зимних плащей, а шерсти в коврах у её ног хватило бы, чтобы одеть тысячу сирот войны на улицах снаружи.

Зала была полна людей — придворных Золотых Чертогов. Хоть город и стоял на краю бедствия всего закат назад, большинство нашло время причесаться и убраться в бархат и шёлк. Стайка святых мужей стояла среди них; кардиналы в облачениях густого багрянца, руки сочились серебром и золотом. Даже стражи были облачены в котты с каймой из истинного серебра, и навершия мечей сверкали рубинами. Рейн потянула за обтрёпанный край своего дублета, провела пальцами по грязным волосам, и мы ощутили её смущение. Но Диор стояла во весь рост в своих лохмотьях, а Феба попросту хмурилась, и те золотые глаза встречали всякий надменный взгляд столь яростно и дико, что большинство отводили глаза.

Помост вздымался в конце залы, и два трона там ждали. На нижнем сидела женщина, чело увенчано серебряными алмазами, глаза сверкали, точно сапфиры. Но высший трон был пуст, кроме венца на его подушке. Сиденье было странного изготовления, будто пять разных рук сработали пять разных тронов, а затем сдавили их вместе, — и, разумеется, это было почти правдой. Высокие престолы каждой страны на материке, захваченном Максиллем, свезённые в его столицу и выкованные в один.

Пятисложный трон Элидэна.

— Моя Императрица Изабелла, — возгласил Принц Филипп. — Первая Сего Имени, возлюбленная вдова Александра III, Защитница Святой Церкви Божией и владычица всего Элидэна, я представляю Принцессу Рейн а Мэргенн, дочь Ниав Девятимечной, Фебу а Дуннсар, лэрдову жену Гор Лунного Трона, и…

Здесь Принц помедлил, глянув на Грааль.

— Диор Лашанс.

Императрица была нема, изучая троицу. Она была красавицей, разумеется; длиннонога и изящна, владея той уверенной грацией, какую лишь женщина под сорок может вполне явить. Хоть она и не носила венца, её золотисто-каштановые волосы были уложены подобием его, и алмазы у чела сверкали в свете люстр наверху. В её лице мы могли тотчас увидеть сходство с её красивым сыном, и хоть её платье из золотого бархата было того рода красотой, за обладание коей Диор охотно бы умерла, Императрица носила и нагрудник из серебра, с тиснёными знаками своего благородного дома и строкой писания из Книги Обетов.

Обратитесь же ныне, о неверные цари людские, и воззрите на свою королеву.

— La demoiselle du Graal.

Сапфировые глаза прошлись по Диор, от грязных пепельных волос до самых сапог мёртвого солдата. И хоть мы ожидали, что эта Императрица людей, быть может, усмехнётся, презрит, вместо этого улыбка её была тепла, как глинтвейн в день зимней глуби.

— Ну не картинка ли ты.

Диор и Рейн обменялись взглядом, обе девушки немы.

— Подумал ли наш сын предложить вам угощение? — спросила Изабелла. — Ваша дорога к Августину, похоже, была долгой. Мы не оставили бы вас в нужде на её исходе.

— Н-нет. — Диор изобразила нечто среднее меж поклоном и реверансом. — Merci.

Принцесса Рейн прочистила горло. — Ваша Милость.

— Я хотела сказать — нет, Ваша Милость. Merci, Ваша Милость.

Принц насупился, но Императрица лишь улыбнулась шире, когда слуга шагнул вперёд с золотым подносом, уставленным полными до краёв кубками.

— Откуда вы пришли, дитя?

— Из Дун-Мэргенна, Ваша Милость. — Диор выпрямилась, начиная теперь обретать равновесие. — Город разрушен Дивоками. Мы немногие — всё, что осталось. Но Неистовые разбиты. Черносерд и Бессердка оба убиты.

Ропот пробежал по двору при этом, святые мужи шептали молитвы и творили знак колеса. Императрица Изабелла заговорила вновь, и голос её был мягок.

— Наше сердце истекло белой кровью, когда мы услышали о кончине герцогини а Мэргенн. Утрата Девятимечной была ощущена столь же остро, как нашего собственного царственного супруга, всеми здесь, в этих Золотых Чертогах. Мы приносим соболезнование её благородной дочери в сей час глубочайшей скорби.

Рейн присела в реверансе, тихо проговорив благодарность. И хоть щёки Принцессы были согреты добрыми словами Императрицы, глаза Изабеллы не покидали глаз Диор.

— И всё же мы спросили не о том, откуда вы странствовали, дитя. Но откуда вы происходите.

Принц Филипп обратился к тем святым мужам, собравшимся справа от трона.

— Из Лашаама, не так ли, Верховная Инквизитриса?

— Ох, дерьмо… — прошипела Диор.

Из среды епископов и кардиналов шагнула вперёд женщина, список Заветов под мышкой. На ней была чёрная кожа, кроваво-красная котта, расшитая цветком и цепом Наэля, Ангела Блаженства, перчатка чёрной стали на правой руке. Ей было за пятьдесят, тонка, как стилет, седые волосы острижены резкой чёлкой. Треуголка была её венцом, тёмное кружево вуалью скрывало ещё более тёмные глаза, достаточно острые, чтобы содрать кожу со спины Грааля.

— Oui, Величество, — ответила она, чётко и ядовито. — Обвинённой в преступлениях ереси, кровоколдовства и убийстве епископа Анри Мерсье.

Придворные ахнули, и внезапный гомон зазвенел по фрескам наверху. Грааль стиснула кулаки, перекрикивая шум.

— Я могу объяснить!

Улыбка Изабеллы померкла во внезапной тиши. — S'il vous plaît, chérie.

— Моя кровь может исцелять больных. Чинить умирающих. Ваши собственные солдаты могут это засвидетельствовать. Инквизиция назвала это колдовством. Но сестра Хлоя Саваж, сестра Серебряного Ордена, и отец Рафа Са-Араки, брат Ордена Сан-Гийома, нашли меня и сказали мне правду.

Бровь Изабеллы поднялась, едва-едва. — Правду?

Диор запнулась, прикусив губу и глянув на Рейн. Хоть она и верила в себя, та вера, казалось, бледнела под тем неумолимым сапфировым взором. Она была потомком Спасителя, oui. Рождённым Боговым дитятей. Но истина была в том, что она всё ещё была семнадцатилетней девушкой, стоявшей пред могущественнейшей женщиной в империи и всем её двором вдобавок.

Феба сжала ей руку. — Не бойся, Цветочек.

— Я Святой Грааль Сан-Мишона. — Ропот вновь наполнил залу, и Диор возвысила голос над гамом. — Чаша, что хранит Кровь самого Спасителя! Он был Сыном Божьим, но и смертным человеком тоже, и любовь его к ученице его Мишон принесла плод! Дочь по имени Эсан! — Епископы и кардиналы взорвались, колотя посохами по полу и ревя о ереси, и Диор перекричала их возмущение. — Я её потомок! Кровь Спасителя течёт во мне! И через эту кровь могут быть разбиты Легионы Мёртвых, а солнце вновь возвращено в небеса!

Двор был теперь в смятении, придворные лепетали, кардиналы ревели, рука Принца на мече. И посреди того шума и крика Императрица Изабелла, Первая Сего Имени, подняла одну тонкую руку. Она не вымолвила ни слова, и глаза её не покидали глаз Грааля. Но всего за горстку ударов сердца тот гвалт смолк совершенно.

Изабелла вновь улыбнулась.

— А что насчёт епископа, коего ты убила в Лашааме, chérie?

— Это было… — Диор насупилась, и щёки её теперь заалели от ярости. — Он это заслужил. Тот ублюдок обидел мою подругу.

— А наши инквизиторские войска тоже это заслужили? — потребовал Принц Филипп. — Ты перебила два десятка их во время побега из Приории Редвоч.

— Это другое. Они вырезали целый монастырь монахов в Сан-Гийоме. Они пытали меня и…

— А угодники-среброносцы, коих ты убила в Сан-Мишоне? Они это тоже заслужили?

— Так, всё, хватит, блядь.

Феба а Дуннсар шагнула вперёд, оскалив острые зубы. Мы чувствовали ярость в ней, в той дочери Лунного Трона, поначалу мягкую, но вздымавшуюся теперь до кипения.

— Эта девочка прошла через ад, чтобы быть здесь, — прорычала она. — Она сразила Принцев Вечности, прикончила древних Неистовых, освободила целый народ, которому вы и ваши пальцем не шевельнули помочь. И на случай, если вы прозевали гонца? Она только что спасла вашу столицу от легионов Вечного Короля! Всё, что она свершила, она свершила во благо этого мира, и я скорее промаршу сама в пылающие преисподние, встану на колени и отсосу хуй самому Падшему, чем буду стоять тут кротко и смотреть, как её допрашивают, как обычного уличного грабителя.

Принц хмуро глядел, ощетинившись от возмущения. — Мне стоило бы вырезать твой языческий я…

— Тише, Филипп.

Принц стиснул челюсти, глянув на мать. Но всё же он повиновался.

— Вы ловки на слова, Феба а Дуннсар, — сказала Изабелла. — Но вы стоите пред Императрицей династии Августин. И ей причитается ваше уважение.

— Прошу прощения, Ваша Милость. Но уважение — дар, что часто даётся прежде, чем получен.

Принц Филипп взглянул на мать, в одном вздохе от того, чтобы заковать ведьму плоти в железа. Но малым — и несколько раздражённым — жестом Императрица велела Принцу отступить. Она вновь воззрилась на Диор, и напряжение было густым настолько, чтобы резать ножом.

— Где ваш главный сообщник, мадемуазель Лашанс?

— Мой…

— Нам сказано, он был с вами, когда вы окрасили Приорию Сан-Клейлэнд и Монастырь Сан-Мишон красным кровью верных. Инквизиция возложила смертный приговор на его голову так же, как на вашу.

— …Вы знаете Габа? — спросила Диор.

— Габриэль де Леон не сообщник, — прорычала Феба. — И я не потерплю оскорблений его доброму имени более, чем имени Диор, Ваша Милость. Он спасал мою жизнь, и жизнь этой милой девочки, по дюжине раз. Хоть она и не его крови, он чтит её дорого, как собственную родню, и стой он здесь сейчас, он говорил бы о ней столь же высоко, как я.

— У него всегда был серебряный язык, — сказала Изабелла. — Жаль, он так и не знал, куда его деть.

Смешки пробежали по двору, но тон Императрицы стал холоден.

— Мы знаем Чёрного Льва Лорсона, chérie. Нашим собственным клинком был он посвящён в Меч Державы, и нашей собственной рукой одарён величием. И он избрал отплатить за ту честь, нарушив свою святую клятву, и переспав со святой сестрой, и дав отлучить себя от своего святого ордена. Хорошо знали мы и его невесту, в дни, что она жила здесь, при дворе. И хоть у неё, без сомнения, были свои чары, мы считаем позором, что Меч Элидэна избрал пить из столь отравленной чаши. — Сапфировые глаза пали на Фебу. — Будь она здесь, пела бы Астрид Реннье хвалу la demoiselle du Graal тоже, мадам а Дуннсар?

— Она не спела бы ничего, Ваша Милость. Астрид Реннье мертва.

Императрица моргнула. — Мертва.

— Убита Фабьеном Воссом вместе с её дитятей. Сладкой дочерью Габриэля. Пейшенс.

Тишина зазвенела на тех золотых стенах, на тех сверкающих самоцветах. Филипп взглянул на мать, и хоть ни единый след не омрачил её черт, мы увидели боль за глазами Изабеллы. Десять долгих ударов смертного сердца она сидела, недвижна, как камень, и ни шёпота нельзя было услышать в том Золотом Чертоге. Но затем она моргнула, неподвижность её была нарушена, и взор вернулся к Диор.

— Мы признаем, что ваш приход знаменателен. Ваше прибытие и уход легионов Мёртвых не могут быть совпадением. О делах ереси и пролитой крови верных мы поговорим вскоре, не сомневайтесь. Но в конце концов, быть может, нам стоит начать с начала.

Императрица подалась вперёд, пригвоздив Грааль взглядом.

— Зачем вы здесь, мадемуазель Лашанс?

— Чтобы покончить с гибелью дней, Ваша Милость. Чтобы вернуть солнце.

— И вы думаете, что найдёте его спрятанным у нас под юбками?

Диор улыбнулась тогда, и губа Изабеллы тоже изогнулась, едва-едва.

— Нет, — ответила Грааль. — Но…

Здесь она вновь взглянула на Рейн, на Фебу, и громадность того, о чём ей предстояло просить, начала забрезжить. Какова бы ни была природа её прихода, её избавление этого города, похоже, недостатка в злобе к ней не было в этих Золотых Чертогах. Истина в том, что она была убийцей. Воровкой. Еретичкой в глазах Единой Веры. И заяви она здесь и сейчас всю полноту пророчества, это выставило бы её безумной.

Воссесть на Пятисложный трон?

Быть коронованной владычицей всей империи?

Безумие.

И потому она поступила, как поступила Императрица. Начать с последнего наперёд.

— Мне нужен меч, Ваша Милость.

Принц фыркнул. — Ваши люди носят дюжины…

— Тише, Филипп.

Принц вновь смолк, насупившись.

Безупречная бровь Изабеллы вновь поднялась, едва-едва.

— Не просто какой-то меч. — Диор глянула на хмурого Принца. — Где-то в этом городе есть древний вампир по имени Олеандр Мудрый. Он член тайной кровной линии, что зовётся Эсана, той же, что и те два вампира, что последовали за мною сюда, в Августин. Знаю, это звучит как бред лунатика, но они наши союзники, Ваша Милость. Они хотят покончить с мертводнём и вернуть солнечный свет, так же, как мы.

Грааль не обратила внимания на ропот, поднимавшийся вокруг неё, продолжая напролом.

— У Олеандра на хранении меч, что мне нужен! Он спал столетиями, но древняя, что странствует со мною, знает, где он лежит…

— В каменном гробу, — перебила Изабелла. — Глубоко под Cathédrale de Lumière.

Рейн моргнула. — Откуда вы могли это знать, Ваша Милость?

— Мы нашли его. Мы его уничтожили.

Лицо Диор обескровело, бледные глаза на Императрице. — Когда?

— Более десятилетия назад. Императоров древности часто хоронили в посеребрённых гробницах. Мы возвращали металл, чтобы делать оружие, когда был обнаружен склеп. Вампир внутри был обезглавлен, его пепел развеян на святой земле. Ничего не осталось.

Наше Мёртвое сердце сжалось в коридоре снаружи. Но если паника там и охватила нас, её вскоре сменили ужас и отчаяние, когда Святой Грааль взглянула на Изабеллу.

— А что насчёт меча?

— Мы отдали его.

— Отдали…

Глаза Грааля прошлись по тем золотым стенам, тем сверкающим шарам, и осознание пробилось сквозь иней оторопи.

— Нашей собственной рукой одарён величием.

Изабелла кивнула. — Именно так.

— Пьющая Пепел, — выдохнула Феба.

Диор опустилась на колени. И тогда, казалось, вся тяжесть, все мили, и потери, и разбитое сердце обрушились на неё наконец. Мы увидели, как поникли её плечи, как опала грудь, как пепельные локоны хлынули по залитым слезами щекам, когда она склонила голову и шепнула:

— Габриэль.