РОЗАЛИНДА БЛЭКТОРН

Весна робко пробуждала к жизни сонный лес. Из окна кухни были видны грязные островки снега и темная, влажная земля. У самой южной стены уже зеленели острые листочки подснежников. Я вдохнула полной грудью. Воздух стал другим — влажным, живым, пахло весной.

В кухне было чисто и по-своему даже уютно.

Я стояла перед своим творением — дистилляционным аппаратом. Несколько дней я с любовью и трепетом соединяла найденные медные трубки, старую стеклянную колбу и переделанный железный чайник. Главное было сделать герметичным все соединения. Для этого пришлось пустить в ход старые кожаные ремни, воск и даже глину. В чайнике, служившем перегонным кубом, бурлила брага, забродивший отвар из остатков ячменя и диких ягод, заквашенный на хлебной корке. Технология была проста, как мир: сахар, вода, дрожжи, тепло. И терпение.

И вот, наконец, первый запуск. Огонь под кубом был ровным и несильным. Пар побежал по медной трубке, извивавшейся через бочку с холодной водой, чтобы сконденсироваться в колбе. Из тонкого носика на конце медленно, капля за каплей, сочилась прозрачная жидкость. «Первач», самая крепкая и чистая фракция. Я подставила стеклянную бутылочку и, когда набралось немного, поднесла к носу. Резкий, чистый запах спирта ударил в нос. Без посторонних примесей. Без сивушного масла, которое дают более поздние фракции.

На моем лице расплылась улыбка.

— Получилось!

Не самогон для пьянства, а относительно чистый дистиллят. Практически медицинский спирт. Идеальная основа для настоек. Я уже собиралась перелить первую фракцию, как заметила, что уровень в одной из баночек, где был более мутный дистиллят, явно понизился.

В этот момент из-за спины послышалось шуршание. Бенедикт, согнувшись, аккуратно складывал в углу у очага принесенную охапку хвороста. Он старательно не смотрел в мою сторону.

— Бенедикт, — позвала я невозмутимым тоном. Он вздрогнул и выпрямился. — Хозяйка? — Это ты попробовал из зеленой баночки? Мышиные глазки забегали. — Да я так… капельку… Проверить хотел, крепкое ли… — А если бы там было ядовитое зелье? — спросила я, глядя на него прямо. — Проверил бы и на этом закончил?

Лицо Бенедикта стало серым. Он, кажется, только сейчас представил такую возможность. — Я же… я думал, это просто брага… — Больше не думай. И не трогай ничего на этом столе. Никогда. Понял? — Понял, хозяйка, — выдавил он. — Понял. — Хорошо. А теперь иди, проверь, не течет ли где в нашей спальне после вчерашнего дождя. Он поспешно засеменил прочь, явно радуясь, что я сменила тему.

Я вздохнула, снова вернувшись к своему аппарату. Получилось. Самый важный шаг сделан. Теперь можно было думать о настоящих настойках, об антисептиках. И следить за Бенедиктом в оба глаза. А то он так и до первых порций доберется, отравится ненароком.

Вылить “первач” жалко, для мытья посуды или лекарств не подойдет, слишком токсичный метанол в первых порциях, яд. А вот старую сажу с подсвечника свести, помыть окна или пятна на мебели вывести, самое то.

На всякий случай, на спрятанную баночку в клодой я прилепила бумажку с нарисованным черепом и большими буквами написала — яд!

Я аккуратно прикрыла огонь под перегонным кубом и отставила бутылочку с ценной жидкостью.

Жизнь в изгнании... Это была не та унылая картина тюремного заточения, которую, должно быть, рисовал себе Корвин, отправляя меня сюда. Да и я сама представляла все иначе. Было тяжело первое время, холодно временами и непривычно. Но оказалось, что мои знания нужны местным и так у меня появилась работа. Благодаря моим нехитрым лекарствам нам удалось выжить в этих полуразрушенных стенах.

Запасы, припасенные Бенедиктом, подходили к концу. Матушкины изумруды и жемчуга на парчовом платье по-прежнему лежали нетронутыми. Она ни за что не соглашалась их срезать и продавать, берегла как последнюю память об отце и свой выходной наряд. Я уже молчу о фамильном гарнитуре. Да и кому здесь продавать драгоценности? В форпосте офицеры при жалованье, но вряд ли кто-то из них станет покупать фамильный гарнитур ссыльной леди и “камушки” с платья. А до ближайшего города, если не использовать портал, три дня пути верхом, и то если знать, кому предложить такой товар.

А мое «фармацевтическое дело» могло стать настоящим источником дохода. Сначала нужно было заработать на еду и на ремонт самой необходимой мебели. Потом, глядишь, и на стекла в окна заработаю, и на новые кристаллы для нагрева воды…

Мысли прервал стук в дверь, ведущую во двор. Вошла Марта, та самая женщина, чья дочка болела бронхитом. Девочка поправилась за неделю после отвара из плюща. Теперь Марта помогала по хозяйству, приносила хворост, иногда еду из деревни.

— Леди, — сказала она, ставя корзину с яйцами. — К вам уже двое, ждут у ворот. Кузнец пришел, просит мазь от ожогов, искра на руку попала. И старуха Дора прислала свою внучку, за отваром для суставов.

Я кивнула, вытирая руки о хлопковый фартук. Странное, теплое чувство распирало грудь. Моя своеобразная «аптека» работала. Принимала «пациентов». Пусть все вокруг считали меня знахаркой и шептались о «колдовских умениях». Я-то знала, что это просто знания, логика и умение наблюдать. Но если так проще людям, пусть думают, что помогает магия. Главное ведь результат.

— Сейчас выйду, — сказала я Марте. — Передай, чтобы подождали на скамейке у ворот. На улице уже не так холодно.

Я быстро перелила готовый дистиллят в большую темную бутыль и спрятала ее в кладовку. Потом открыла свой «склад», несколько полок с глиняными горшочками и банками. В одной густая, янтарная мазь на основе жира, воска и отвара зверобоя. В другой сухие почки черной смородины и листья брусники для противовоспалительного отвара.

Никакой магии. Большую часть ингредиентов удалось обменять у деревенских на отвар из плюща.

Я взяла нужную баночку, холщовый мешочек и вышла во двор, навстречу своим «клиентам». Солнце, еще слабое, но уже по-весеннему настойчивое, коснулось моего лица.

У скамьи во внутреннем дворе, действительно, ждали двое. Кузнец, кажется, его звали Родрик, стоял смущенно теребя задранный рукав, где обожжено предплечье. Рядом с ним стояла девочка лет десяти с серьезным лицом и корзинкой в руках, внучка старухи Доры.

— Леди, — кивнул кузнец, увидев меня. — Покажите, — сказала я без предисловий.

Он протянул руку. Ожог был свежий, красный, с волдырем, но неглубокий. Хорошо, что пришел сразу. Я открыла баночку с мазью. — Этим мажьте три раза в день тонким слоем. Руку не мочить, не пачкать. Через день-два должно полегчать. Если станет хуже, сразу ко мне. Родрик кивнул, аккуратно приняв баночку, будто хрустальную. Потом полез за пазуху и достал сверток, завернутый в чистую тряпицу. — Это вам, леди. От жены. Творог да сметана, свои, свеженькие. Я взяла сверток. Ценный белковый продукт, особенно после зимней скудной пищи. — Спасибо. Передайте жене мою благодарность.

Потом я повернулась к девочке. — Ты за отваром для бабушки? — Так точно, леди, — девочка четко кивнула, будто подражая местным военным. — У нее опять суставы крутит, по ночам плачет. Я протянула ей маленький холщовый мешочек с сухой смесью почек и листьев. — На литр кипятка одна полная столовая ложка смеси. Настаивать под крышкой час. Пить по половине кружки утром и вечером. И пусть держит больные места в тепле. Девочка бережно приняла мешочек и, в свою очередь, протянула мне корзинку. — Бабушка велела отдать. Грибы сушеные, белые, и немного соли в горшочке. Я заглянула внутрь, под чистую тряпицу. На бечевке связка ароматных сушеных грибов-пластинок, а в маленьком глиняном горшочке с крышкой сероватая крупная соль. В наших условиях оплата была более чем равноценная. — Большое спасибо твоей бабушке. Пусть поправляется.

Я спрятала творог в прохладную кладовую, а грибы и соль в шкаф.

Время было еще раннее. Солнце только набирало силу. Я решила не терять день, взяла легкую корзинку и нож, и вышла за ворота. Пора пополнить запасы. Мать-и-мачеха уже цвела на прогретых солнцем склонах. Я свернула на знакомую тропинку, ведущую от замка вниз, к ручью.

Теперь, если не считать вечернего воя за стенами, лес казался безобидным. Я понемногу привыкла выходить за ворота. Дровосеки объяснили, как себя вести, если встретишь волка: не бежать, не смотреть в глаза, постараться казаться больше. Но я еще ни разу не встречала никого страшнее лисицы или зайца.

Но сегодня я зашла дальше обычного. Мне нужна была мать-и-мачеха, первые желтые цветки отлично подходят для грудного сбора. Что выросло во внутреннем дворе замка я уже успела собрать, использовать и продать. Чтобы пополнить запас, пришлось отойти подальше от замка. Я уже набрала почти полную корзинку, когда почувствовала чужой взгляд.

Я повернулась.

Среди мшистых стволов, у старой ели, стояла старуха. Она была похожа на поросший лишайником пень, так сливалась с лесом ее темная, вся в лохмотьях одежда. Но глаза... глаза были желтые как у совы, ясные и слишком внимательные. Они изучали меня так, будто видели насквозь.

— А ты издалека, как я посмотрю, — сказала старуха хриплым, но четким голосом.

Я вздрогнула от неожиданности. — Простите, не заметила вас. Вы из деревни?

Старуха медленно покачала головой, не отводя от меня желтых глаз. Ее кривой, узловатый палец указал куда-то вглубь леса. — Нет, я отсюда. А ты... — она сделала паузу, и ее взгляд скользнул по моей корзинке с цветами, — ищешь слишком далеко и не видишь то, что растет у тебя под носом.

Меня будто слегка ударило током. Не из-за слов, а из-за того, как они были сказаны. С какой-то... странной уверенностью. Не удержалась и оглянулась на замок. Его башни виднелись над деревьями вдали.

— Что вы имеете в виду? — выпалила я, сделав шаг вперед.

Но старухи уже не было. Будто она растворилась в зеленоватом сумраке между деревьями. Я замерла и вгляделась в чащу. Но ни шороха, ни движения не заметила. Только лес, тихо шумел над головой.

Я вдруг осмотрелась и поняла, что забрела очень далеко. Солнце пробивалось сквозь кроны редкими лучами. Здесь стояли сосны-великаны, о которых предупреждал Малк. Чаща Древних богов. Значит, старуха могла быть из тех самых племен, что жили на свободных землях за границей королевства.

Я повернулась и быстрым шагом пошла назад, к замку, крепко сжимая корзинку. В голове крутились ее слова.

«То, что растет у тебя под носом». Интересно, о чем она говорила? А главное, указывала на сам замок.

В замок я вернулась еще до темна. Оставшееся до вечера время провела на кухне. Впрочем, как и в обычные дни. Но сегодня в кухне пахло жареным тестом и дикой малиной. Я испекла пирог. Несложный, на том тесте, что удалось поставить, с вареньем из прошлогодних запасов, которым поделился кто-то из деревенских. Для пирога имелся особый повод. На прошлой встрече я вскользь пригласила полковника Гаррета, когда он снова будет проезжать мимо «зайти на чай». А то сколько можно топтаться у ворот и вести светские беседы через чугунную решетку.

Он в ответ хмыкнул, но кивнул: «Зайду, леди Розалинда».

Идея была не только в пироге. Я подумала, что стоит свести матушку и полковника за одним столом. Просто посмотреть, что из этого выйдет. Кларисса была в курсе моих планов и весь день ходила, нервно поглядывая на дорогу, и все поправляла прическу, что было красноречивее любых слов.

Пирог уже почти остывал на столе. Солнце за окном давно спряталось за лесом, оставив лишь холодную багровую полосу на западе. Гаррета не было.

Бенедикт крутился у печи, явно навострив нос на запах выпечки. — Сходи, посмотри на дорогу, — велела я ему. — Полковник обычно появляется до темна. Старик кивнул и поплелся в сторону ворот. Вернулся быстро. — Хозяйка, полковника нет. И никого на дороге не видно. — Дела, наверное, — отмахнулась я, но внутри появилась странная настороженность.

Гаррет был человеком пунктуальным, солдатом до мозга костей. Если сказал, что заедет, значит, заедет. Разве что случилось что-то серьезное. Набег? Проблемы на границе? Мысли крутились беспокойным роем.

Кларисса спустилась в кухню, уже переодетая в одно из своих лучших платьев. Она пыталась выглядеть равнодушной, но ее взгляд сразу упал на пустое место за столом и нетронутый пирог. — Он не приехал? — спросила она, и в ее голосе прозвучала такая неподдельная досада, что мне стало почти жаль ее. — Видимо, задержался. — Ну конечно, — она фыркнула, но в этом фырканье не было прежнего наигранного высокомерия. — У этих военных вечно дела важнее простой учтивости. Я... я утомилась. Пойду спать. Не стоит ждать.

Она развернулась и ушла, стараясь держать спину прямо, но походка у нее была не такая величественная как обычно, в каждом шаге чувствовалась обида.

Я осталась одна в тишине кухни. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Внутри подкатывала какая-то иррациональная тревога, и с каждой минутой все сильнее. Не просто из-за пирога и отсутствия полковника Гаррета Что-то было не так. Лес за стенами был слишком тихим. Даже привычный вечерний вой не звучал.

Я подошла к окну, вглядываясь в темноту, наступавшую со стороны леса. Ничего необычного там не было. Только черные силуэты деревьев да бледнеющее небо.

Я продолжила возиться на кухне, пытаясь сосредоточиться на отваре из мать-и-мачехи. Пока листья не выросли, в ход шли и цветы, как еще одно отхаркивающее средство вполне сгодится. А летом насобирать листья, они хороши будут при гастрите, для заживления слизистой. Но мысли путались. Раздражение нарастало вместе с тишиной за стенами. Я ворчала себе под нос, отмеряя подсушенные цветы:

— Ходят тут, когда вздумается, как к себе домой… А когда по-человечески надо прийти, даже не потрудятся предупредить.

Только я сказала это, снаружи раздался знакомый грохот. Леденящий душу скрежет ржавого металла о камень. Пора было уже привыкнуть к этому звуку, но у меня все еще иногда прямо мороз по коже. А всего навсего кто-то открыл чугунные ворота.

Сердце вздрогнуло. Неужели полковник? Или кто-то из деревенских? Почему тогда не позвали, а нагло вломились? Да и не ходят ко мне обычно в такой час. Но людская наглость границ не знает.

— Да вы что, совсем оборзели?! — вырвалось у меня.

Я резко обернулась к двери, ведущей во двор. В ту же секунду она с силой распахнулась, ударившись о стену так, что задрожали полки.

В дверях стоял не полковник. И не оборзевшие местные.

Генерал Корвин Мерквуд.

И это был не тот холодный, надменный генерал, что отправил меня в изгнание.

Его плащ был в дорожной грязи, на которую прилипли хвойные иголки, волосы растрепаны. Лицо, освещенное тусклым, теплым огнем очага, искажала гримаса чистой ярости. И в его единственном глазу горело безумие. Но это было не самое страшное.

На его правой щеке, там, где обычно лежал глубокий шрам, кожа странно поблескивала в свете пламени. Она была темной, неровной и, кажется, твердой. Словно под ней проступала… чешуя.

Я застыла, парализованная шоком. У меня даже слова вымолвить не получилось.

Генерал Мерквуд тоже не стал ничего говорить. Он стремительно пересек кухню. Два широких шага, и его рука, сильная как тиски, впилась мне в плечо. Я попятилась, но оказалась зажата между взбешенным драконом и рабочим столом. Его ладонь обхватила мою шею. Не чтобы задушить, а чтобы обездвижить, заставить смотреть на него.

Лицо Корвина оказалось в сантиметре от моего. Его обжигающе горячее дыхание коснулось моего лица.

— Ты взялась за старое, Розалинда, — прошипел он низким, налитым такой ненавистью и презрением тоном, что стало по-настоящему страшно. — Снова тянет тебя к запретной магии? Прошлых преступлений тебе мало? Теперь слава знахарки нужна?!

Он говорил безумные вещи. Я пыталась вдохнуть, чтобы возразить, но его ладонь опасно сжимала горло, не давая воздуха.

— Это было глупо, — он приблизил лицо еще ближе, и я отчетливо увидела его чешуйки на щеке. — Очень, очень глупо. И теперь тебя ждет не изгнание.

Он сделал паузу, и мое сердце в ужасе застучало о ребра. Потому что следующие слова прозвучали с ледяной и безоговорочной уверенностью.

— Тебя ждет очищающий огонь.