Лавиния

Мой судорожный вдох берется откуда-то из таких глубин моего естества, что я сгибаюсь пополам, вырываясь от Барона. Мое тело не справляется с силой этого порыва, инстинкта, который тянет меня прочь от этого зрелища, от его фигуры, и я валюсь на пол, больно приземляясь на задницу.

В ушах звенит, и на мгновение все кажется странно медленным. Пламя свечей колышется, а не мерцает, и это в точности как в ту ночь у Феликса, когда Ник выстрелил ему в голову. Вот откуда я знаю, что он мертв. Искаженный шум в ушах, запинки моего сердца, эта замедленность всего вокруг.

Мои расширенные глаза прикованы к синему брезенту подо мной в ожидании тепла, потока крови.

Но этого не происходит.

Сначала раздается звук металла по дереву, а затем отчужденный голос Ника:

— Я выиграл. — Чувства возвращаются ко мне так стремительно, что начинает кружиться голова, когда я поднимаю взгляд и вижу его — расслабленного и целого. Его профиль пугающе безмятежен, когда он смотрит на Короля в ожидании. — Вы знаете, как это бывает. Победителю достается всё, ну и так далее.

— Что ж, это разочаровывает, — говорит он, сидя более скованно, чем раньше. — Ты бы стал таким отличным дополнением к моей коллекции. — Король поворачивается, всматриваясь в тени, и тяжело щелкает пальцами. — Уильям. Ты знаешь, что делать.

Уилл выступает вперед, его лицо скривилось от возмущения.

— Но мы не можем просто...

— Договор был скреплен кровью, — рявкает Король. Тише он добавляет: — Нам нужно поддерживать репутацию, и не одну. — Недовольство явно слышится в его голосе. — Дай им то, за чем они пришли.

Уилл стремительно уходит, а я с трудом поднимаюсь на ноги, голова кружится, и мне так холодно, что конечности онемели. Ник на меня не смотрит. Он просто откидывает барабан и высыпает пули. Они падают на стол — одна, две, три — с громким звоном разлетаясь в стороны, а затем Ник швыряет револьвер через весь стол.

Тот останавливается прямо у рук Короля.

— Оставь себе. — Его рука в перчатке швыряет его обратно, толкая с такой силой, что он угодил бы Нику прямо в грудь, если бы тот не выбросил руку, чтобы перехватить его. Король откидывается на спинку стула, добавляя: — Он принадлежал твоему отцу.

Если для Ника это и сюрприз, то он этого не показывает, плавно пряча оружие в карман.

— Что именно сейчас делает Уилл?

— Увидишь, — это все, что говорит Король.

Ник постукивает пальцами по столу, выглядя скучающим, а я топчусь рядом с ним, пытаясь собрать воедино осколки себя, растерянные на полу в ожидании, что меня зальет его кровью.

Я все еще дрожу.

Уилл возвращается через несколько минут, неся в руках сверток. Когда он приближается, Ник встает со стула, и даже сейчас — даже после того, как чуть не размазал свои мозги в этой больной яме мрака — он все равно встает так, чтобы заслонить меня собой.

Уилл протягивает сверток.

Мне.

Мы смотрим на него, пока у Ника не вырывается тихое:

— Пиздец.

В замешательстве я перевожу взгляд с него на этот комок старой ткани, но он не реагирует, когда я протягиваю руку, чтобы забрать его.

— Лавиния... — начинает он со странным предостережением в голосе.

Я осторожно приподнимаю ткань, открывая то, что под ней.

Летиция.

Осознание того, что я держу в руках череп, должно было бы повергнуть меня в ужас, но этого не происходит. Я смотрю на него, пытаясь осознать, что это она — моя сестра, Летиция Лючия, жемчужина Северной стороны с ее блестящими волосами и острой, как бритва, улыбкой.

Череп светлее, опрятнее того, что стоит рядом с Королем Баронов, но мне не нужно много времени, чтобы понять, что он настоящий.

Возможно, какая-то часть меня всегда это знала.

Мир казался слишком маленьким с тех пор, как она ушла, словно ее отсутствие вырезало какую-то вечную пустоту. Улыбка Летиции сверкала, когда она смеялась, — на одном из задних коренных зубов стояла золотая коронка.

У этого черепа такая же.

Я узнала бы ее где угодно.

— Это она. — Слова вырываются дрожащими из-за стука моих зубов.

Я не могу оторвать от него глаз.

Это девушка, которая больше никогда не рассмеется мне в лицо с издевкой. Она больше никогда не протанцует по мраморным полам моего отца, чтобы посмотреть, как меня запирают. Она никогда не станет той, кто держит Форсайт на мушке своего нервного пальца. И если в какой-то момент она влюбилась в крутого, харизматичного бойца из Западного края, то Летиция уже никогда не узнает, каково это — чувствовать, как любовь Тейт превращает ее в кого-то менее уродливого.

Моя сестра мертва.

Я поднимаю взгляд, глядя прямо в теневые глаза Короля.

— Кто поручил вам забрать ее?

Король смотрит в ответ, склонив голову.

— Вы действительно хотите попросить у смерти еще об одном одолжении?

В то же мгновение я понимаю, что не выдержу еще одного броска их костей. Ни своей жизнью, ни жизнью Ника. В этом склепе спрятано достаточно тел Форсайта, и я отказываюсь добавлять еще одно.

Это все, что мы получим от Баронов.

— Нет, — решаю я, накрывая череп.

Не уверена, сама ли я начала двигаться к двери или просто слепо пошла за Ником, но прежде чем мы покидаем склеп, раздается голос Короля.

— Девочка, — окликает он.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

Он поднимает голову, кончики его рогов поблескивают в свете свечей.

— Я показал тебе это, чтобы вы поняли, что бьетесь не в своей весовой категории. Вы оба. Вы можете быть отродьями Королевских семей, но вы мало знаете о том, как устроен наш мир. Примите знание, которое я вам дал, и не возвращайтесь.

— Это предупреждение? — спрашиваю я, но он машет рукой, окончательно отсылая нас, и Уилл с Лиамом появляются из теней, чтобы сопроводить нас во тьму.

Я пришла в склеп Барона с отрубленной рукой на коленях, а ухожу с черепом на ее месте.

Ник сидит молча на водительском сиденье, положив руку на руль, пока мы едем домой. В груди ноет. Эта боль тяжела, как валун, и такая же огромная; я изо всех сил стараюсь удержать ее внутри, среди обломков того, что сломалось во мне, пока мы были в том склепе. В салоне внедорожника темно, но изредка мимо проезжают машины, и их фары скользят по резким чертам лица Ника. В такие моменты мой взгляд притягивает татуировка на его виске. 237. Я вижу ее лишь мгновение, прежде чем она исчезает.

Я заговариваю первой, мой голос звучит хрипло и дрожит:

— Тебе не обязательно было это делать. — Он бросает на меня быстрый взгляд и пожимает плечами. — Я не хотела, чтобы ты это делал, — добавляю я, внимательно изучая его бесстрастное выражение.

Эта жесткая маска солдата никуда не делась, и он носит ее комфортно, расслабленно, тем особым, искусственным образом, к которому я уже привыкла. Слова, которые я хочу сказать, кажутся пустыми и бесполезными.

Спасибо.

Поэтому я роюсь среди обломков в своей груди, чтобы найти что-то еще, чем можно заполнить эту густую, удушающую тишину.

— Летиция не была хорошей сестрой.

Он не отрывает взгляда от дороги и тянется, чтобы включить печку. Только сейчас я понимаю, что все еще дрожу: мое тело напряжено от попыток сдержать эту дрожь.

— Я так и подумал, — говорит он.

— Она не была хорошей сестрой, — повторяю я, крепче сжимая ее череп. — Но она была хорошей Лючией. Думаю, в каком-то смысле она — часть меня. Нравится мне это или нет, но она... онабыла... Валун бьется о мои ребра, и я прочищаю горло, пытаясь затолкнуть его обратно, чтобы он плотно и аккуратно лежал вместе с моей дрожью.

Краем глаза я замечаю, как Ник поворачивается ко мне.

— Ты собираешься плакать?

Резкость его вопроса заставляет меня замолчать.

— Нет, — отвечаю я. А затем: — Это делает меня плохим человеком?

Его брови сходятся к центру лба.

— Откуда мне знать, каково это — быть хорошим человеком? Я только что казнил какого-то бедолагу за то, что он облапал подружку семейки Аддамс.

Медленно я перевожу взгляд на дорогу; деревья проносятся мимо размытыми тенями, в которых может прятаться что угодно.

— Точно.

Остаток пути проходит в молчании и кажется сюрреалистичным, а я никак не могу согреться. Кости словно превратились в лед. Я все думаю о том, что у меня на коленях лежит голова Летиции. Какая-то больная часть меня относится к этому беспечно, и какое-то время я поддаюсь этой части. Она бы сделала для меня то же самое, я уверена. Мы были созданы соперницами, воспитаны человеком, который больше всего любил стравливать нас друг с другом, и Летиция всегда побеждала. Она сияла в свете моего поражения, но сегодня она не сияет. Она мертва. Я жива.

Сегодня выиграла я.

«Вы знаете, как это бывает. Победителю достается всё, ну и так далее».

Мы возвращаемся домой в полночь. Мы выходим из машины, и я на секунду задерживаюсь, глядя вверх, на невероятно живое небо. Где-то в груди отзывается болью вид тех же самых звезд, на которые смотрели она и Реми в ту ночь, когда спрыгнули со скалы.

Ник меня не ждет.

Он захлопывает дверь и шагает сквозь тени к башне. Я изо всех сил перебираю ногами, чтобы догнать его и войти в эти двери как пара победителей — кулак и его ярость.

Лестница башни никогда еще не казалась такой холодной. На мне все еще куртка Ника, но она не дает мне ни капли тепла. Разве что шок. Подъем наверх проходит в наблюдении за ним, за тем, как перекатываются мышцы спины под его простой белой футболкой. Он ведет себя не как обычно, он слишком тихий и неподвижный, но я не знаю, как это исправить, как вытащить его обратно.

Я крепко прижимаю Летицию к себе, когда мы входим в комнату для вечеринок, но стоит нам переступить порог, Ник поворачивает вправо, направляясь прямо к бару. Я смотрю, как он тянется через барную стойку и вытаскивает оттуда наполовину пустую бутылку с чем-то янтарным. Он отвинчивает крышку и подносит ее ко рту; его кадык двигается вверх и вниз от долгих, тяжелых глотков, а глаза устремлены в потолок.

— Ник?

Глоток.

— Ник.

Глоток.

Аккуратно, я кладу череп на барную стойку, а затем поворачиваюсь к нему и обхватываю пальцами горлышко бутылки.

Он резко выдыхает, когда я забираю ее у него, утирая рот тыльной стороной запястья.

— Господи, блять.

Он кашляет, его глаза слезятся, и я понимаю почему, когда сама делаю глоток из бутылки. Жидкость обжигает весь пищевод до самого низа, заставляя внутренности сжиматься.

Когда он снова переводит на меня взгляд, он выглядит измотанным, уставшим и бледным, и что-то в моем животе наконец-то расслабляется.

Солдат исчез.

Я закрываю бутылку и ставлю ее рядом с Летицией.

— Ты в порядке?

— Ну, — он выхватывает бутылку обратно, прежде чем я успеваю остановить его; мои рефлексы ни к черту, — мои мозги не размазаны по строительному брезенту Баронов, так что я бы сказал, что чувствую себя просто охуенно. А ты?

Поначалу это похоже на злость, и я бы поняла его. Это моя вина. Ни в одной из вселенных Ник не позволил бы мне сделать это. Так что да, я бы поняла злость. Но затем его свободная рука тянется к моей — подталкивающее ласковое прикосновение — и я понимаю, что это вовсе не злость.

Это облегчение.

— Мы не можем им рассказать, — говорит он сорванным голосом, опускаясь на табурет. — Про встречу с Баронами. Саю сорвет крышу, а Реми... — Ник бросает на меня долгий, многозначительный взгляд. — Реми захочет задать вопросы. Понимаешь?

Но я уже киваю.

— Они заставят его заплатить цену. — Он был готов спрыгнуть с этой башни, лишь бы вернуть Тейт. А чтобы найти ее убийцу? Он нажмет на курок.

Ник опускает взгляд на бутылку, и его плечи вдруг кажутся слишком тяжелыми.

— Тебя все еще трясет.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Я чуть не увидела, как ты убил себя.

— Не хотела видеть меня мертвым, Ласточка? — он одаривает меня озорной усмешкой. Сказано шутливо, он оставляет мне путь к отступлению.

— Нет, не хотела.

Улыбка дрожит, а затем исчезает. Он не отрывает от меня взгляда, отставляя бутылку.

— Ты больше не ненавидишь меня?

Я отвечаю честно.

— Я не знаю.

Я делаю шаг ближе, наши уровни выравниваются из-за того, что он сутулится на барном стуле, и протягиваю руку, чтобы обхватить его челюсть; густая щетина мягко щекочет мою ладонь.

Ник пугливо замирает на месте, когда я наклоняюсь вперед, и наши носы соприкасаются.

Его ресницы дрожат, но глаза не закрываются, когда я провожу своими губами по его. Наверное, это я запомню больше всего: интенсивность его взгляда, когда он тянется к моему горлу и приоткрывает рот, впуская меня внутрь.

Я целую его так, как он всегда хотел — слизывая вкус с его шершавого языка, вдавливая большой палец в угол его челюсти, углубляя поцелуй. Он издает тихий, хриплый звук мне в рот, и хотя я чувствую его руку на своем бедре, он не использует ее ни для чего, кроме легкого поглаживания большим пальцем по моей коже. Будет ложью сказать, что это не раздувает тлеющие угли в моем животе. Ник целует так, словно хочет насладиться этим моментом — мягко, неторопливо и в какой-то неизбежно первобытной сексуальной манере. Эти руки делали мне больно. Они запирали меня. Они бросили меня змеям. Они тянули, царапали и оставляли синяки.

Но сегодня они такие же нежные, как и его поцелуй.

Когда я отстраняюсь, он не тянется следом.

— Спасибо, — говорю я, слизывая его вкус со своих губ.

Его глаза кажутся тяжелыми и затуманенными — от алкоголя или поцелуя, я точно не знаю. Как бы то ни было, рука падает с моего бедра, и он вздыхает; остатки напряжения покидают его тело.

— Ты меня точно прикончишь, девочка.

Несмотря на слова, усмешка, которую он мне дарит, ослепительна.

На долю секунды он становится так похож на того очаровательного мальчишку с фотографии.

Это заставляет меня сделать шаг назад и прочистить горло.

— Мне нужно найти место, где ее спрятать.

Часть веселья улетучивается, но не до конца. Он смотрит на череп и кивает.

— Снаружи, на лестнице, есть несколько шатающихся камней. Я спрячу его. Сохраню в безопасности.

Я киваю в ответ.

— Я знаю, что сохранишь.

Он не идет за мной к лестнице. Поднявшись наполовину, я оглядываюсь через плечо и вижу, как он сидит на табурете, вцепившись в бутылку из-под бурбона, и тупо смотрит на стойку бара. Интересно, ему так же холодно, как и мне, и обжигает ли алкоголь так же, как и не приносит успокоения.

Наверху темно и тихо.

Сай и Реми уже в постели, в полном неведении о том, что их лучший друг сегодня чуть не погиб. Валун в моей груди снова бьется, настойчиво и не желая быть проигнорированным, но я изо всех сил стараюсь отмахнуться от него, пока брожу в поисках места, где можно было бы дать ему волю. Места, где можно согреть эти стучащие кости.

Я иду к самому большому источнику тепла, который знаю.

Он спит на левой стороне кровати, когда я протискиваюсь через его приоткрытую дверь. С тех пор, как он впервые вытащил меня из тьмы, он всегда оставляет ее приоткрытой для меня. Я стою перед его кроватью, стуча зубами, легкие дрожат, руки обхватили живот, словно я все еще баюкаю череп Летиции, не в силах расстаться с ее тяжестью. Полоска света из окна показывает, что Арчи спит на моем обычном месте, свернувшись плотным белым пушистым комочком на моей подушке.

— Уже за полночь, — раздается глубокий, рокочущий голос Сая. Когда я ничего не отвечаю, он садится, и его рука резко тянется, чтобы включить лампу. — Где, блядь, вас носи... — слова обрываются, когда его взгляд падает на меня, а его рука застывает на полпути к телу. С тревогой он спрашивает: — Что случилось?

Но я слишком занята тем, что пялюсь на его обнаженную грудь, чтобы ответить — да и не смогла бы, тепло его бронзовой кожи манит меня подойти ближе. Я упираюсь коленями в кровать и ползу по ней. Это эгоистично, я знаю, что это так: искать его тепла, забраться к нему на колени, оседлать его бедра и вцепиться в шею жалкими, жадными объятиями.

Он ощущается как яркий, ревущий костер; жар — долгожданный шок для моей ледяной, съежившейся кожи. И хотя он напряжен и настороже, расставив руки в стороны, его тело настолько мягкое, что я буквально утопаю в нем. Валун бьется и рушится, и даже если бы я хотела его сдержать, я бы не смогла.

Я утыкаюсь лицом в его теплую шею с рыданием, плечи вздымаются от его силы. Мои крики вырываются наружу, как волна, прорвавшая плотину — утробные, сотрясающие все тело.

Резкий и опасный голос Сая разносится по комнате.

— Ник что-то сделал?

Я качаю головой, из горла вырывается жалобный звук, пока я рыдаю, прижимаясь к нему еще сильнее. Правда только запутала бы его, потому что я даже не знаю, по ком плачу. По Летиции, потому что она мертва? По Нику, потому что он жив? По себе, потому что несу в себе их горе, хотя даже не имею на него права?

Я чувствую выдох Сая у своего виска, медленный и размеренный, а затем его руки медленно смыкаются вокруг меня. Сначала ложатся на куртку Ника, а затем, более неуверенно, скользят под нее, чтобы обхватить меня за талию.

Он горячо произносит, и его голос все еще хрипит ото сна:

— Боже, Лавиния. Ты пиздец какая ледяная.

Его пальцы дергают куртку, чтобы снять ее, но это будет означать отпустить его, отказаться от всего этого тепла и мягкости, поэтому я сопротивляюсь.

Естественно, он мне не позволяет.

Он отрывает мои руки от своей шеи, не тронутый жалобным звуком протеста, который я издаю.

— Давай же. Просто сними это...

Я однажды отдалась ему, в ту ночь в моей старой спальне. Я позволила ему двигать и обнимать меня, подарив ему веру, которой сама не чувствовала, и он сделал меня лучше, если не целостной. Я делаю это снова: позволяю ему стянуть куртку с моих плеч; его ладони втирают тепло в мои предплечья. Я стараюсь избегать его взгляда, скрывая свои рыдания за завесой волос.

Он отводит их назад и наклоняется, чтобы попасть в поле моего зрения, открывая вид на свои нахмуренные брови.

— Расскажи мне, что случилось.

Я качаю головой, но как только пытаюсь сказать ему хоть что-то... все что угодно, ничего... очередной несчастный звук вырывается наружу. Лицо Сая искажается, и он снова притягивает меня к себе, позволяя вновь обвить руками его шею.

Он шепчет:

— Я не знаю, что делать.

Но он старается, зарываясь пальцами в мои волосы. Сай прижимает мою голову к своей шее, позволяя мне плакать и цепляться за него; я не знаю, как долго это длится, но достаточно долго, чтобы он понял, что здесь нужно нечто большее, чем неловкие, напряженные объятия посреди его скомканных простыней.

— Идем, — говорит он твердо и решительно, поднимая меня с кровати. Я иду следом, потому что не могу иначе, прижимаясь к его теплу, пока он ведет меня к своей двери. Я держусь за его руку, как за единственный спасательный трос, и хотя рыдания утихают, мои глаза все еще плавают в их остатках. Мы проходим через гостиную, затем толкаем другую дверь, я не понимаю, да и мне все равно, куда он меня ведет, пока он не тянется, чтобы включить свет.

Реми издает тихий, недовольный звук в подушку, а затем переворачивается и окидывает нас рассерженным, прищуренным взглядом.

— Не громко же! — огрызается он. Только сейчас я понимаю, что играет его музыка — тихая, тоскливая мелодия, которая бередит рану в моей груди.

Раздражение мгновенно слетает с его лица, когда он видит нас. Возникает пауза: он смотрит на нас, шестеренки крутятся.

— Ники?

Сай пожимает плечами, отвечая:

— Нет. — Тише, с ноткой нервозности, которую я от него не привыкла слышать, он говорит Реми: — Я не знаю, что делать.

Реми жадно окидывает меня взглядом, от макушки до подошв ботинок, а затем садится. Простыни спадают, открывая, что он голый. Он зарывается пальцами в свои взъерошенные волосы и поднимает руку, подзывая нас ближе. Без единого слова Сай подводит меня к нему.

Испачканные чернилами пальцы тянутся ко мне: касаются талии, ребер, бедер, ощупывают поверхность моей плоти с нахмуренными бровями. Ищет что-то, доходит до меня.

— Она не ранена?

— Нет, — отвечает Сай, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Но затем Реми заглядывает мне в глаза, удерживая их так же крепко, как его руки держат мои бедра, и морщины на его лбу разглаживаются.

— Ранена.

— Что? — глаза Сая сканируют меня. — Где?

— Она, блять, кричит желтым. — Рот Реми сжимается в мрачную линию. — Это не та рана, которую можно увидеть, Сай. Я сниму это. — Последнюю фразу он говорит мне, мягко как перышко, стягивая с меня футболку через голову. Я не удивляюсь, когда его покрытые татуировками пальцы ныряют за пояс моих джинсов, расстегивая молнию. Если на то пошло, я только рада избавиться от них, когда он стягивает их вниз; словно часть склепа могла прицепиться к моей одежде, как дурной запах, и последовать за мной домой. Реми оставляет на мне бра и трусики, вглядываясь в мои глаза и подаваясь вперед, чтобы поцеловать татуировку возле моего бедра. — Иди сюда.

Он уводит меня в свою кровать. У Реми хороший матрас, наверняка купленный на деньги отца, и когда я устраиваюсь посередине, он все еще хранит тепло его тела. Опираясь на локоть, он натягивает на меня одеяло, его пальцы касаются моей челюсти, поворачивая меня так, чтобы я смотрела в его зеленые глаза. Некомфортно осознавать, что я слишком обнажена, чтобы прятаться от него, что я принесла всю эту гниль в место, ставшее для меня безопасным, что я бы рассказала ему обо всем, что рвет мои внутренности на ленты, если бы только мои голосовые связки работали.

Вместо этого я поворачиваюсь к нему, ища его тепло.

— Она хочет меня, — говорит он, проводя большим пальцем по влажной коже под моим глазом, — но нуждается в тебе. — Он переводит взгляд на Сая, кивком приглашая его.

Какое это облегчение — почувствовать, как комната снова погружается в темноту, почувствовать вес Сая позади себя; он скользит под одеяло, его горячая кожа касается моей спины. Намного лучше быть зажатой между ними, пока они устраиваются: рука Реми не отрывается от моей щеки, ловя мои слезы, как капли дождя, прежде чем они успеют намочить его дизайнерскую подушку.

Сай нависает позади меня, достаточно близко, чтобы я чувствовала его плоть, но достаточно далеко, чтобы это не приносило удовлетворения. Его шепот, адресованный Реми, почти не слышен из-за шума в моих ушах.

— Вот так?

Рука Реми покидает мою щеку и тянется за мою спину. Он берет запястье Сая и перекидывает его через мою талию.

— Вот так.

Пальцы Сая вздрагивают, прежде чем скользнуть ниже, плотно прижимая меня к его груди.

Да.

Именно так.

Впервые с тех пор, как я шагнула в склеп, мои мышцы сдаются, обрушиваясь в расслабленное состояние со всей грацией слона на роликах. В самом эпицентре этого я понимаю, что могу произнести лишь два слова.

— Простите меня.

Я чувствую губы Реми на своих в темноте: она слишком густая, слишком непроглядная.

— Я прощаю тебя.

Он думает, что я извиняюсь за ложь. Я бы никогда этого не сделала. Будь у меня шанс, я бы сделала все то же самое, учитывая, как мало у меня было вариантов. Эта ложь — ничто по сравнению с тем, за что я извиняюсь сейчас. Было время, когда их было четверо, и кто-то забрал у них Тейт — так же, как кто-то забрал у меня Летицию, и как кто-то чуть не забрал Реми.

Ник мог погибнуть сегодня.

Именно об этом я думаю, когда позволяю сну затянуть меня на дно. Я так долго жила без какого-либо права выбора, что забыла, какие разрушения он приносит. Выбирать — это свобода.

Свобода выигрывать.

Свобода проигрывать.

Несмотря на то, что мы вышли из склепа с нужной нам информацией, с бьющимися сердцами и работающими легкими, не похоже, что здесь есть победители.

Только не сегодня.