Перфоратор замолчал на секунду, и в этой внезапной тишине она услышала собственное дыхание. Потом снова: бр-р-р-р, и пыль закружилась в луче света из окна. Она шла между холстов, и каждый шаг отдавался вибрацией в груди: то ли от перфоратора в дальнем зале, то ли от собственного сердцебиения.

Заканчивались последние приготовления. Уже сегодня вечером здесь будет всё иначе. А завтра? Но пока она не спеша прогуливалась мимо смонтированных портретов и мысленно перебирала, что ещё нужно сделать. Кейтеринг, шампанское, музыканты — всё заказано, журналисты и пресса приедут к открытию. Оставалось дождаться, пока рабочие привезут оставшиеся четыре полотна, повесить их и закончить монтаж последнего зала. Потом настроить свет.

Она смотрела вокруг и радовалась результатам своей работы. Кондиционеры молчали, но несмотря на это, в галерее было прохладно. Стены пахли свежей эмульсионной краской. Кое-где ещё оставались куски малярного скотча и мелкий строительный мусор, который совершенно не портил общую картину. «Надо сказать, чтобы завтра всё убрали», — подумала она, чуть прикусывая нижнюю губу. Из дальнего зала раздавался шум перфоратора и гул строительного пылесоса. Громкие голоса рабочих иногда затихали и переходили на шёпот, когда они рассматривали и обсуждали очередную пикантную работу. Она мысленно улыбалась, и эта улыбка тут же отражалась на её лице: «Мужчины! Как же вы падки на нас, женщин!» Она прикрыла глаза, и перед ней сразу всплыло его лицо. Как он смотрел на неё в первые дни знакомства: жадно, восторженно, будто не мог насмотреться. А потом… Потом этот взгляд стал скользить мимо, останавливаясь только на других женщинах. «Как легко ваша голова начинает кружиться от одного вида наших форм, выпуклостей и неровностей… И почему в своём головокружении, глядя на наше обнажённое тело, вы так редко заглядываете нам в душу?» Горло сдавило спазмом. «А следовало бы… Ох, как следовало бы…»

Губы пересохли, хотелось пить. Было около часа дня. Она вспомнила, что совсем забыла про обед. Желудок предательски урчал. Она вышла из здания в соседний торговый центр и купила воды. Вернувшись, увидела на парковке грузовичок, из которого рабочие выгружали натянутые холсты и заносили их в помещение.

«Вот и всё. Финишная прямая. Последние штрихи. Интересно, как получились эти работы в большом формате?» Она сделала несколько глотков и поднялась в галерею. Рабочие бережно заносили холсты, аккуратно снимали целлофан и ставили у входа.

Она посмотрела на холсты. Четыре холста. Четыре эмоции, как четыре времени года, и все настоящие настолько, что, глядя на них, тело покрывалось мурашками, а дыхание замирало.

Она уже знала, какая эмоция откроет выставку. В этом она была уверена так же сильно, как в том, что её жизнь изменилась. Она перестала быть той, кто ждёт. Сейчас она понимала это где-то на глубинном уровне, там, где рождались все мысли, желания и эмоции. Она отчаянно и во что бы то ни стало хочет быть счастливой. Не когда-нибудь потом, не завтра. Сегодня. Здесь и сейчас. В этом самом месте, в этом городе, в этой жизни.

Она сделала глоток. Вода была тёплой. Кольцо на пальце блеснуло в искусственном свете ламп. Она сжала кулак, и металл врезался в соседние пальцы, оставляя следы.

Она носила его по привычке. Почти никогда не снимая, разве что в душе или когда мыла посуду. Просто потому, что должна. Просто потому, что однажды сказала «да». В этом не было никакого сакрального смысла. Да и обычного смысла, в общем-то, тоже уже давно не было. Лишь изредка, глядя на кольцо, она вспоминала, как была когда-то счастлива. Но это было другое счастье. Другая радость. Не та, что смотрела на неё с холста озорными искрящимися глазами с морщинками по краям и широкой улыбкой с ямочками. То счастье было спокойным, молчаливым, уверенным в том, что она теперь под защитой. Что она теперь жена. И он. Муж. Такой уверенный, сильный, заботливый, надёжный. С каким-то детским выражением лица и огромными тёмными глазами.

Рабочие начали монтировать вторую работу. Она смотрела на портрет. Первая слеза повисла на ресницах, дрожа от каждого вдоха. Упала на пол и разбилась о плитку крошечными брызгами. Следующая катилась уже свободно. Горячие, солёные, вместе с ними текла тушь. Это всё, с чем она сейчас осталась. Она всхлипнула и вытерла щёки тыльной стороной ладони. Достала салфетку. Вытерла размазавшуюся тушь. Всё было не то. И все эти годы прошли за какой-то искусственной ширмой иллюзий, как будто она старательно не замечала всего, что происходило, и убеждала себя, что всё в порядке, что так и должно быть. Что ей только кажется. Пока не грянул гром, а знакомые не стали перешёптываться за её спиной. Пока её парикмахерша случайно не проболталась общей знакомой, что спит с её мужем. Тогда она впервые почувствовала, что такое боль. Нет, не физическая. Что такое физическая боль, она узнала в роддоме, когда первый раз оказалась там. Эта боль была другой. От неё не было лекарств. Тогда она почувствовала, что её мир рухнул. Тогда она поняла, что человек, которому она однажды сказала «да», уже давно перестал быть её мужем.

Мысли хаотично кружились в голове. Рабочие вешали третий холст, а она смотрела в свои серые глаза на полотне и никак не могла понять, как допустила всё это, как не заметила, что, пока была за каменной стеной, ветер дул совершенно с другой стороны. Но сейчас это было уже не важно. Она не была одна. У неё были дети. Её дети. Только это имело значение. Им нужна мать, поэтому она должна была стать сильной. Должна была вернуться и быть рядом. «Сильной? А что, если она не умеет быть сильной? Что, если за все эти годы разучилась?» В зеркале по утрам она всё ещё видела усталые глаза и думала: «Вот она, твоя сила», — и горько усмехалась.