Уилл выскользнул из своей комнаты и двинулся вниз по лестнице. Ночь всё ещё цеплялась за углы дома рваными лоскутами мрака, не желая отступать перед рассветом. Внизу стояла гулкая тишина — только из кухни пробивалась тонкая полоска света и едва слышно потрескивали дрова в печи. Бабушка снова не спала. Она часто поднималась затемно, когда бессонница гнала её из постели, и к завтраку на столе уже остывали свежие булочки или пирог с яблоками.

Уилл осторожно отпер входную дверь — петли он смазал ещё вечером — и крадучись выбрался во двор. Одна из собак тут же высунула морду из конуры, навострив уши. Уилл замер, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. Если она залает — всё пропало. Он присел на корточки и протянул руку, почёсывая собаку между ушей. Та благодарно стукнула хвостом по доскам несколько раз и убралась обратно в конуру — досыпать.

Уилл выдохнул и поднялся, плотнее запахивая куртку. Утро выдалось промозглым: с моря тянуло сыростью и солью, а с неба сеялась мелкая морось — не дождь ещё, но уже и не туман. Такая погода могла провисеть над городком весь день, а могла разойтись настоящим ливнем к полудню — поди угадай.

Он пересёк двор, стараясь держаться подальше от освещённого кухонного окна, и потянул на себя заднюю калитку. Глухая деревянная створка отворилась с тихим скрипом.

Уилл увидел деда и застыл как вкопанный.

Тот стоял снаружи, небрежно привалившись плечом к забору — так, словно торчал тут уже добрый час и ничуть этим не тяготился. Одет он был в потёртую кожаную куртку, поверх был накинут тяжёлый зелёный плащ, который уже потемнел от влаги на плечах. Дед поднёс ко рту яблоко и с хрустом откусил добрую половину.

Он был крупным мужчиной — из тех, чьи широкие плечи и крепкие мускулы нажиты десятилетиями тяжёлого труда: вылавливанием рыбацких сетей, регулярными «упражнениями» с корабельным канатом, топором и пилой. Седой как лунь — волосы и коротко стриженая борода отливали в предрассветных сумерках тусклым серебром. Морщины на обветренном лице залегли глубоко, но глаза смотрели остро и цепко, как у человека, которого жизнь давно отучила от наивности.

Уилл почувствовал, как вся его решимость куда-то испаряется. Он развёл руками — жест безоговорочной капитуляции — и выдавил слабую улыбку.

— Как ты узнал?

Дед усмехнулся в ответ. Усмешка вышла хмурой.

— Я слишком хорошо тебя знаю, малец. — Он дожевал яблоко и щелчком отправил огрызок куда-то в мокрую траву. — Поэтому сразу понял, что ты наврал мамке, когда пообещал больше не соваться в горы.

Уилл нервно облизнул губы. Во рту пересохло.

— Дед, но я должен их найти, — голос предательски дрогнул, и мальчик сглотнул, заставляя себя говорить твёрже. Руки сами собой сжались в кулаки. — Ведь если я их не найду, папке придётся выкупать этих овец у дядьки Эдмунда!

Дед снова хмуро усмехнулся — одним уголком рта — и скрестил руки на груди.

— А ты копил свои грошики вовсе не для этого, — это был не вопрос.

Уилл насупился, чувствуя, как предательский румянец ползёт по щекам. Он и правда откладывал монетку за монеткой — почти два года. Каждый медяк, заработанный починкой сетей для соседей, каждый грош за то, что помогал кузнецу Барту с мехами, каждую мелкую монетку, которую совала ему мамка «на сладости», и конечно — плату от дядьки Эдмунда за выпас его отары. Всё шло в жестяную коробку под половицей. Академия Грейхольма. Он произносил эти слова про себя как заклинание, и засыпая вечером, и просыпаясь утром. Там учили на артефакторов — настоящих мастеров, которые вплетали магию в металл и камень, создавали вещи, от которых захватывало дух.

Пасти дядькиных овец было не так уж и плохо. Овцы — глупые, послушные твари, которые часами могли щипать траву на одном месте. А Уилл в это время сидел на камне, разложив на коленях свои сокровища: шестерёнки, пружинки, обломки старых механизмов — и собирал из них что-то новое. Вчера он почти закончил маленькую музыкальную шкатулку для Коллет...

Уилл почувствовал, как уши предательски вспыхнули, и порадовался, что в предрассветных сумерках этого не видно.

Коллет.

Первая красавица города с россыпью веснушек на носу и смехом, похожим на звон колокольчиков.

Та, ради кого, Уилл, каждый раз когда она его об этом просила, делал крюк к разлому шепчущих теней — мрачному ущелью с северо-западной стороны гор, куда даже в полдень едва проникал солнечный свет. Ибо только там — и больше нигде во всей округе — в вечной сырости, среди замшелых камней, рос сердцесвет — удивительно красивые редкие цветы, чьи ярко-алые лепестки пылали, словно застывшие во времени крошечные языки пламени и которые, к тому же, обладали волшебными свойствами — защищали от темных сил, одаривали удачей и красотой. А ещё сердцесветы, даже без воды, очень долго не вяли, что делало их идеальным украшением в волосы и потому получить их в подарок мечтала каждая местная кокетка.

Вот только сорвать сердцесвет мог не каждый — провал этот был обителью горных духов, угрюмых и древних, как сами скалы и потому коснуться хрупких стеблей, не разгневав их, мог только чистый сердцем и отважный душой. В руках же тех, кого духи сочли недостойными — цветы рассыпались пеплом. И ладно бы только это, но при этом недостойный ещё и «одаривался» духами семью годами невзгод.

По причине чего большинство местных, не столь уверенных в чистоте своей души и отважности духа, как Уилл, либо обходили провал стороной либо, проходя мимо, осеняли себя защитными знаками.

Шкатулка должна была стать особенной. Он собирался выменять у старого Хорнби крошечный механизм от сломанных карманных часов и планировал «научить» её играть любимую мелодию Коллет — он не раз слышал, как она напевала себе под нос весёлую плясовую песенку про пастушку и заблудившегося принца, который, встретив её и без памяти влюбившись, забрал её с собой во дворец.

Уилл тяжело вздохнул.

Если он не найдет овец, не будет ни подарка Коллет, ни Академии. Проклятые перепуганные овцы. Ну да чуть тряхануло и громыхнуло, но вот он, например, даже ухом не повел, а что до рук, так резец не даст соврать — узор на крышке шкатулки вышел ровнехонький, без единой кривой линии или даже зазубринки. А эти… чтоб их! Во все стороны!

И теперь отец заплатит дядьке Эдмунду за трех, которых он вчера не успел отыскать дотемна.

А потом посмотрит на Уилла этим своим взглядом — усталым, молчаливым — и ничего не скажет. И от этого взгляда будет хуже, чем от любой порки…

Жестяная коробка опустеет, мечта отодвинется ещё на год, или… с таким его счастьем, на два, если не навсегда.

Он тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на деда.

Тот развел руками.

— Прости, внучок, не могу. Твоя мамка права. В горах сейчас слишком опасно.

Уилл отрицательно замотал головой и, прежде чем успел подумать, выпалил.

— Деда, там, куда я… — начал он и, прикусив язык, осекся.

Поздно.

Пронизывающие его насквозь глаза, в которых ясно читалось «так я и знал», лукаво блеснули. Старик чуть склонил голову набок, разглядывая внука с выражением рыбака, который только что подсёк крупную рыбу.

— Вилли-Вилли, — протянул он, укоризненно качая головой. Помолчал, давая мальчику прочувствовать всю тяжесть момента. — Из всех своих внуков, да и детей тоже, я считал тебя самым ответственным. Думал: с кого-кого, а уж с Вилли обязательно выйдет толк. — Он снова вздохнул, и плечи его поникли, словно под невидимой тяжестью. — Я гордился тобой.

«Гордился». Не «горжусь». Прошедшее время хлестануло больнее пощёчины. Горечь обожгла горло.

— Ты несправедлив, дед! — возмущенно вскричал Уилл. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Мальчик шагнул вперёд, вскинув подбородок. — К тому же ты сам говорил: не ошибается только тот, кто ничего не делает! А я даже и не ошибся — я просто потерял трёх овец, которых к тому же собираюсь найти и вернуть!

Лицо старика посуровело. Лукавые искорки в глазах погасли, будто их задуло ветром, а морщины вдруг проступили резче, глубже. Он медленно отлепился от забора и выпрямился во весь свой немалый рост — Уиллу пришлось задрать голову и посмотреть на деда снизу вверх.

— Ты прав, Вилли, ты даже и не ошибся, — согласился старик с внуком. — Ты солгал. И проявил безответственность.

— Де-ээээда! — закатив глаза, взвыл мальчишка. — Ты просто не понимаешь! Я просто пообещал! И не мог не выполнить обещание!

— И что же ты такого важного пообещал и кому что помешало тебе привести домой доверенное тебе стадо овец? — с явной иронией в голосе поинтересовались у него. Дед стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на внука так, будто видел его насквозь — вплоть до самых потаённых мыслей о веснушчатом носе и смоляных кудрях.

Уилл покраснел ещё гуще.

Дед приподнял бровь. Одну. Этого всегда было достаточно.

— Ясно, — сказал он, и в уголках его глаз снова затаились морщинки-смешинки. — Сердцесветы для Коллет?

Уилл торопливо опустился на одно колено и принялся сосредоточенно возиться со шнурком ботинка, который вовсе не нуждался в перешнуровке.

— С чего это ты это взял? — пробормотал он себе под нос, не поднимая головы. Удивление в голосе, который, к его стыду, ещё и петуха дал, прозвучало неубедительно даже для него самого.

— Тебе тринадцать лет, Вилли. И я хоть и хуже стал с годами видеть, но всё ещё не слепой.

Дед помолчал, глядя куда-то поверх головы внука, туда, где тёмной громадой высились склоны гор. Потом вздохнул — тяжело, глубоко, будто выпуская из груди весь накопившийся за утро воздух.

— Встань, — сказал он уже мягче. — Хватит терзать шнурок, он тебе ничего плохого не сделал.

Уилл нехотя поднялся, всё ещё не решаясь взглянуть деду в глаза.

— Я понимаю, — продолжил тот, и голос его потеплел. — Думаешь, я не был молодым? Думаешь, не знаю, каково это — когда в груди всё переворачивается от одного только её взгляда? — Он хмыкнул в усы. — Я ради твоей бабки как-то угнал отцовскую подводу, чтобы купить ей серёжки в Грейхольме. Ох и влетело мне тогда, но не так как от Игната, который пытался за ней ухлестывать. Я с ним, к слову, трижды дрался, а ты сам знаешь, он до сих пор шире меня в плечах, так что можешь себе представить результат! — хохотнул старик.

Уилл удивлённо вскинул голову. Дед? Его степенный, всегда такой спокойный, правильный и рассудительный дед и спереть у своего отца подводу? И подставиться под кулаки деда Игната?.. Уилл представил себе, кулачище Тохи, который выше его на голову, и невольно сглотнул… М-да. А он-то считал себя влюбленным безумцем, время от времени спускаясь в провал шепчущих теней за сердцесветами.

Словно подслушав его мысли, старик усмехнулся.

— Да, и я тоже был молод, Вилли. И я понимаю, но… — он вздохнул и, положив тяжёлую ладонь на плечо внука, слегка сжал его. — Но это не отменяет того, что в горах сейчас опасно: тропы стали ненадёжными. Одному туда соваться — чистое безумие. Я бы пошел с тобой, но я слишком стар уже для таких прогулок, сам понимаешь…

Старик помолчал, глядя поверх головы внука на затянутые дымкой вершины.

— Давай договоримся так. Дождёмся твоих отца и братьев. Они вернутся с уловом к вечеру. Мы сядем и поговорим как мужчины. Я сам попрошу их. Скажу, что дело важное, что овец надо вернуть, а одному тебе не справиться. Попросим их помочь организовать поиски. И вместе, с верёвками и снаряжением, вы прочешете склоны и найдёте твоих беглянок. Договорились?

Уилл слушал, и сердце его падало всё ниже, пробивая подошвы ботинок.

«Поговорим, как мужчины». «Попросим». «Вместе, с верёвками и снаряжением, прочешете склоны»

Дед, при всей своей мудрости, иногда был таким наивным. Отец и братья вернутся уставшие, просоленные морем до костей, и единственное, чего они захотят — это горячей похлёбки и сна. И даже, если он и дед их уговорит… Не они и не их усталость были главным препятствием.

Мамка.

Стоит только заикнуться о походе в горы… Она даже и слушать его не станет, что это она сама решила, что он чуть не погиб и что овец тоже и рядом не было с восточным склоном. Знает он свою мать, она поднимет такой крик, что все в доме мигом разбегутся, кто куда. А затем встанет в дверях, уперев руки в боки, и заявит, что никуда их не пустит. А отец… Отец просто молча кивнёт, соглашаясь с ней. Он никогда с ней не спорит, потому что это бесполезно. И потому, что он тоже, как и все, не верит ему, что овцы живы. И потому, что всё, чего он хочет это забраться на диван и уснуть.

И это уже не говоря о том, что он просто-напросто не может себе позволить — ждать до вечера! Овцы уйдут ещё дальше или, того хуже, свалятся в пропасть и таки погибнут. И тогда всё! Деньги из жестяной коробки перекочуют к дядьке Эдмунду. А Коллет… Коллет так и не получит ко дню рождения, который уже через неделю, свою шкатулку с мелодией.

Но, само собой разумеется, ничего из этого вслух Уилл не сказал — шмыгнул носом и, подняв на деда честные-пречестные глаза, кивнул.

— Ты прав, я не подумал… Одному идти, и в самом деле, опасно. Да и сложно одному будет. Если нас будет четверо, мы сможем разделиться и пойти в разные стороны. Да, правильнее будет дождаться отца и братьев. И попросить их мне помочь.

Дед кивнул, наклонился и испытывающе заглянул ему в глаза, и на мгновение Уиллу показалось, что всё пропало! Старик видит его насквозь! И точно знает, что он задумал.

Уилл изобразил самую несчастную, покорную и невинную из своих физиономий, и…

Хитрость удалась. Старик снова кивнул и одобрительно похлопал его по плечу.

— Вот и молодец. А теперь марш в дом, пока мать не проснулась и не увидела, что ты бродишь по сырости и не заругала тебя, что заболеешь. И, Вилли, я слежу за тобой аки ястреб, — погрозил он ему узловатым пальцем.

Уилл опять с самым несчастным и покорным видом кивнул, мол, дед, конечно же, я не рад, что приходится ждать, но ты прав. И я это признаю.

Старик снова одобрительно пожал ему плечо, развернулся и пошел в дом. Уилл послушно поплёлся следом за ним.

Бабка по-прежнему гремела чем-то на кухне, дед направился к ней, а, изображающий послушного внука, Уилл поднялся в свою комнату.

Дверь тихо щёлкнула за спиной. Уилл прошёл к окну и уставился на темнеющие вдалеке горы. План был простой: дождаться завтрака, не вызвать подозрений, а потом — как только дед скроется в своей столярке и засядет там за очередным комодом, он выберется через окно, спустится по старой яблоне и уйдёт через ведущую в сад калитку. Мать уйдёт на рынок — она всегда ходит на рынок по утрам, а мучающаяся ночной бессонницей бабка, как и обычно, сядет вязать очередные носки или свитер и задремает.

План был хорош, но что-то не давало ему покоя…

Слова деда, понял он. Слова деда о том, что в горах опасно, засели в его голове занозой.

Дед зря болтать не станет: если он говорит, что после взрыва и камнепада тропы могут быть ненадежны, значит, так оно и есть.

Так что да, одному идти, пожалуй, и правда, рискованно — оступишься, и поминай, как звали, никто никогда так и не узнает, в каком из ущелий нашли последний приют твои косточки.

Нужен напарник. Кто-то, кто поможет, подстрахует, в случае чего, решил он и начал лихорадочно перебирать в уме имена.

Томас? В море с отцом.

Рыжий Пит? Тоже на промысле.

Близнецы Смиты? Ушли проверять ловушки на крабов ещё вчера.

Все в городе жили морем, и в такую погоду все мужчины и мальчишки, способные держать весло, были на воде.

Все, кроме одного.

Ивко.