Отбрасывая бриллиантовые блики сахарной глазури с пышных кренделей, пробивавшиеся сквозь кружевные занавески солнечные лучи золотили корочки свежих бутербродов с ветчиной и сыром и подчёркивали нежную румяность профитролей, из которых едва заметно выглядывал сливочный и творожный крем.
В центре стола окруженные семью чашками на блюдцах поблескивали три белоснежных заварничка — с травяным, классическим черным и цветочным чаем.
Смешиваясь с ароматом выпечки курившийся над чашками и заварничками пар создавал обманчивое ощущение уюта, резко контрастирующего с царившим за столом напряжением.
Мэр откусил от бутерброда и, блаженно прикрыв глаза, протянул: — М-ммм…
Шериф и карающий клинок последовали его примеру, причём во всем, начиная от вкушения кусочка бутерброда до блаженного выражения на лице и тихого: «м-ммм»
Оскорбленные их «вызывающе-неприличным» поведением Титтл и Паддл фыркнули.
— Прошу прощения, — тут же повинился перед ними «зачинщик безобразия» и замолчал, в раздумье уставившись на свой бутерброд. — Хммм… — через пару-тройку секунд криво усмехнулся он. — Порой вроде и знаешь, что хочешь сказать… — задумчиво продолжил он, — а вот как это сказать?.. — он снова хмыкнул. — Эдит, Марта, я... — начал он и запнулся, — мы все потрясены случившимся.
Посмотревшая на него было Эдит отвернулась к окну. Марта презрительно поджала губы.
Мэр отложил бутерброд.
— Я понимаю, что это несоизмеримые вещи, — он помолчал, подбирая слова. — То, что чувствуете вы, и я. Это разные вещи. Ваша потеря во много раз болезненней и глубже. Вы были подругами с детства. Эдит Лаванда была почти как сестра.
Эдит кивнула, комкая в руках платок. Её взгляд на мгновение скользнул по тарелке с выпечкой, но тут же вернулся к рукам. — Да, она была мне как сестра.
Марта подозрительно сощурилась.
Титтл и Паддл сидели с каменными лицами и плотно сжатыми губами, всем своим видом демонстрируя непреклонность. Точнее, почти каменными — их ноздри трепетали против их воли, улавливая вызывающие у них обильное слюнотечение ароматы, а глаза неотрывно следили за тем, как шериф и столичная шишка уплетают за обе щеки божественно аппетитные бутерброды.
— Поэтому, если вы вдруг не готовы ответить на наши вопросы сейчас, — продолжал меж тем мэр, — мы поймем. Если вам нужно время на... — он сделал неопределённый жест рукой, — на то, чтобы погоревать, прийти в себя от потрясения, этот разговор подождет...
Он взял чашку с чаем, но не стал пить, просто держал её в руках.
— Так ведь, шериф?
Конрад Вестерн с сожалением отрицательно покачал головой.
— Мы не можем ждать. Преступник может уйти, — проговорил он, откусывая от своего бутерброда ещё кусочек. Хлебная корочка хрустнула так аппетитно, что подозрительно щурящаяся на него Марта непроизвольно сглотнула, и дабы скрыть это закашлялась.
— Чаю? — тут же заботливо предложил молчавший до сих пор герцог.
Марта подняла глаза и замерла…
Ей протягивал чашку никто иной, как сам Карающий клинок Императора!
Уже одного этого было достаточно, чтобы она не смогла ему отказать в такой малости, как принять из его рук предложенный им напиток, но… он же ещё с этими своими совершенными аристократическими чертами и пронзительными серыми глазами, в которых словно бы застыли перед бурей грозовые тучи, был просто неотразим! А то, как элегантно он положил рядом с её чашкой салфетку и пододвинул тарелочку с бутербродами — не настаивая, просто оставляя в пределах досягаемости — было просто а-ах! Против такой учтивости от ТАКОГО мужчины она устоять не смогла.
— Я... — Марта почувствовала, как щёки её заливает предательский румянец, вдруг ощутив себя нескладной девчонкой. Слова застряли в горле, и рука её сама собой потянулась к протянутой чашке. Их пальцы на мгновение соприкоснулись и её, словно током прошибло.
— Б-благодарю, ваша светлость, — пробормотала она, опуская глаза и молясь, чтобы остальные не заметили, как она зарделась и расцвела, словно маков цвет.
Мольбы, само собой, не помогли. Паддл и Титтл неодобрительно поджали губы, а вот шерифу не повезло больше — у него кусок бутерброда застрял в горле.
— Кхры-кхры-х, простите! — откашлявшись, извинился он. — Возможно, Лаванда кого-то или чего-то опасалась?
— Опасалась? — растерянно заморгав, переспросила Эдит. — Нет, вро-оде...
— Вроде?.. — уточнил герцог, беря профитроль и надкусывая его. — Прошу прощения, — промокнул он салфеткой губы, на которых остался крем.
Марта судорожно сглотнула и дабы скрыть это схватила со стоявшего рядом с ней блюда бутерброд.
Титтл не преминула ей тут же сварливо напомнить:
— Мы здесь не для того, чтобы есть!
Но было уже поздно. Марта уже вкусила хлеба «примирения», и по её телу разлилось умиротворение. Спало напряжение. Разгладилась морщинка между бровями. Плечи расслабились. Дыхание стало ровнее и спокойнее. Бьющий в глаз лучик солнца перестал слепить, а скрип стульев и шум торгового зала — раздражать.
Не говоря уже о том, что свежий хлеб с хрустящей корочкой, нежное масло, тонкий ломтик ветчины и сыра — это по-настоящему вкусно.
Марта не удержалась, откусила ещё кусочек и озадаченно поинтересовалась:
— А почему бы и нет? Они же едят, — кивнула она на мужчин, значит и мы не отравимся.
Титтл и Паддл уставились на неё так, словно у неё внезапно выросла вторая голова.
— Марта! — возмущённо прошипела Титтл. — Ты что, забыла, зачем мы здесь? Мы пришли требовать справедливости, а не... не... чаёвничать с этими… покрывателями убийцы!
— Это вопрос принципа! — поддержала её Паддл, грозно размахивая поднятым кверху кулаком. — Мы не можем принимать угощение от тех, кто...
Она осеклась, заметив периферийным зрением движение…
Воспользовавшись тем, что на неё никто не смотрит, Эдит, которая ничего не ела с того самого момента, как узнала о смерти подруги, и которой всегда хотелось есть, когда она нервничала — молниеносным движением схватила ближайший к ней бутерброд и запихнула его целиком в рот! Типа, какой-такой бутерброд? Не было никакого бутерброда!
— Эдит?! И ты-ыыы?!! — взвизгнула возмущенная Паддл. — Уж от кого-кого, а от тебя я такого не ожидала!
Застуканная на «горячем» «преступница» уставилась на неё с вытаращенными от испуга глазами и раздувшимися как у хомяка щеками.
— Как ты могла?! — вторила Паддл не менее возмущенная Титтл.
Пытаясь протолкнуть огромный кусок бутерброда через горло, Эдит судорожно сглотнула. Щёки её пылали, глаза, в которых, то ли из-за того, что она явно давилась, то ли от стыда, выступили слёзы — метались от Титтл к Паддл.
— Мммфф… — промычала она.
— Эдит, всё в порядке, просто жуй, — мягко посоветовал Ройс, пододвигая к ней чашку с цветочным чаем. — И не обращай ни на кого внимания, — последнюю фразу он произнес с нажимом, укоризненно при этом глядя на Титтл и Паддл.
Скандалистки фыркнули, мол, ты нам не указ, но промолчали.
Эдит благодарно кивнула и, обхватив обеими руками чашку, тут же поднесла её к губам, сделала несколько больших глотков и только после этого смогла наконец проглотить ставший ей поперек горла, как в прямом, так и переносном смысле, бутерброд.
— Простите, — прошептала она, утирая слёзы. — Я просто... Просто, когда я нервничаю, мне всегда хочется есть. А я ничего не ела с тех пор, как... — Голос её дрогнул.
Марта протянула руку и сжала её ладонь.
— Вот! Видите, до чего вы довели бедную женщину! — тут же вскинулась Титтл, найдя новый повод для обвинений. — Она от горя и страха есть не может, а вы преступницу покрываете!
Карающий клинок резко поставил чашку на блюдце, от чего та пронзительно громко звякнула, привлекая тем самым к нему внимание.
— Уважаемая, — голос его был спокоен, но так холоден и грозен, что за столом всех без исключения пробил озноб, — позвольте напомнить вам основы имперского законодательства, — нарочито медленно перевел он взгляд на Титтл. — Например, статья 4 кодекса Клинков гласит о том, что обвинение должностного лица в укрывательстве преступников без предоставления доказательств квалифицируется как навет, который, в свою очередь, может быть квалифицирован как заведомое введение органов правоохранения в заблуждение и препятствие правосудию, — он сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе подобно топору, занесенному над головой приговоренного к смерти. Титтл побледнела, рот её приоткрылся и некрасиво исказился в немом несогласии. Пальцы, сжимавшие платок, задрожали. — А это уже, — чуть наклонившись вперёд и понизив голос, продолжил он, — преступление, караемое не тюремным заключением на срок от трёх лет, а каторжными работами — от пяти.
Эдит ахнула. Марта покачнулась, хватаясь за край стола. Титтл прямо у всех на глазах вдруг словно бы уменьшилась в размерах.
— Это я к тому, — поспешил «успокоить» их герцог, — что я бы на вашем месте прежде, чем публично обвинять представителей высших выборных должностей города, в котором вы живете и планируете, как я понимаю, жить дальше, и, тем более, — тут его голос стал совсем ледяным, — доверенное лицо Императора страны, в которой вы живете и планируете жить дальше — озаботился бы доказательствами! — на этих словах его спокойный, вопрошающий взгляд соскользнув с Титтл, прошелся сначала по Паддл, затем по Марте и Эдит, и снова вернулся к Титтл. — Ну и… — скорее оскалился, чем усмехнулся он, — у вас есть доказательства? И вы можете их предъявить?