Я теряю счет дням, которые провожу в воде. Поначалу я пытаюсь считать их по смене света над палубой, по тому, как небо меняет свой оттенок с бледно-золотого на глубокий синий и обратно. Но время в Море Снов, кажется, течет не так, как обычно, и вскоре этот способ становится ненадежным.

Поэтому я вовсе перестаю считать и забираюсь в неглубокую лохань на главной палубе, которую Сейбл приказал наполнять морской водой снова и снова.

Из-за недостатка сна всё, что я знаю и чем стала, — это соль.

Соль в моих волосах, которые затвердевают, пока пряди не слипаются. Соль, засыхающая на коже, коркой покрывающая плечи и ключицы там, где чешуя не защищает их, скапливающаяся во впадинке у горла и на изгибе ребер.

Я отмокаю в ней часами, иногда по несколько раз в день, а потом закрываю глаза, чтобы поспать хоть немного.

Мы спим по очереди. Кто-то всегда стоит на вахте, пока другие отдыхают, и этот же человек следит за тем, чтобы ты проснулся, когда придет время. Мы не можем рисковать и спать все разом, пока находимся в Море Снов. Но даже когда усталость тянет меня вниз, мои мысли кружатся, как беспокойная птица в воздухе, не находя покоя. Я лежу без сна в своем гамаке по ночам, глядя на потолочные балки, слушая, как корпус корабля рассекает найденное нами течение. Вместе с ветром судно движется быстрее, чем, казалось бы, должно быть способно.

Такое чувство, что у нас заканчивается время.

Это значит лишь то, что на следующий день я буду оставаться в воде дольше, пока гул за ребрами не станет сильнее, мощнее. Он ощущается иначе, чем тогда, с Крысой. Когда я утопила его, сила нахлынула на меня подобно потопу. Здесь же она собирается и просачивается тонким, ровным ручейком.

С каждым днем соль вытягивает из меня больше сил и вливает в ответ еще больше. Но это больно. Мои суставы ноют и стягиваются с каждым днем, будто тело — это сосуд, слишком маленький, чтобы вместить столько мощи.

Сейбл всегда следит за тем, чтобы чистое сухое полотенце ждало меня каждый раз, когда я выхожу из лохани; он кладет его аккуратно сложенным на одну из ближайших бочек — так же заботливо, как когда-то, целую вечность назад, подавал изумрудное платье, которое принесла его тень.

Только сегодня Сейбл приносит полотенце сам.

Он наблюдает, как я выбираюсь из лохани, морская вода стекает с моего тела, с волос, образуя маленькую лужицу у моих ног. Он расправляет полотенце, делает шаг ближе и осторожно накидывает его мне на плечи, затем укутывает.

— Найтгласс кое-что заметил, — говорит он, медленно и мягко растирая полотенцем мои плечи.

Я проглатываю свое замешательство, сосредоточившись только на его руках. Несмотря на комфорт, который дарит его прикосновение, кажется, что он готовит меня к чему-то.

— Что там? — спрашиваю я.

— Мы пока не знаем, — он вздыхает. — Похоже на гигантскую стену.

Я бросаю взгляд через его плечо на открытое море. Вдали горизонт пересекает белая полоса. Даже издалека видно, что она бесконечно тянется к небу, прежде чем исчезнуть в облаках. По крайней мере, это не гигантский водопад.

— Это лучше, чем бездна, — шепчу я.

Уголок его губ приподнимается.

— Да.

Он изучает меня какое-то время, его взгляд теплеет, а на губах играет едва заметная улыбка. Помимо воли я бросаю взгляд на его ноги. Его тень едва видна — она тусклая и мерцающая.

— Ты не борешься с желанием выбросить меня за борт? — спрашиваю я, и мой голос звучит не громче шепота, пока я не отрываю взгляда от темного пятна у него в ногах. Я ожидаю, что он отмахнется сухой репликой, переведет тему.

— Нет, — тихо отвечает он. — И я надеюсь, ты понимаешь, что при нормальных обстоятельствах я бы никогда…

— Я знаю.

Я обрываю его на полуслове, поднимая взгляд. Я не хочу, чтобы он извинялся за то, что не может контролировать.

Все мысли вылетают у меня из головы, когда я делаю шаг навстречу и беру его руку в свою, осмеливаясь предложить ему утешение. Его ладонь кажется грубой на фоне моей чувствительной, покрытой солью кожи. Покалывание, которое она оставляет, кажется одновременно новым и до боли знакомым. Он уже держал меня — и он, и его тень, — и я не могу не жаждать этого ощущения его руки на своей талии.

Сначала он напрягается. Плечи сдвигаются к ушам, он замирает, словно статуя, застигнутый врасплох. Но когда я мягко провожу большим пальцем по его ладони, его плечи опускаются, а мышцы расслабляются.

— Я рад, — начинает он, делая вдох через нос. — Я рад, что ты знаешь: я никогда не хотел причинить тебе боль, рыбка.

Я сжимаю его руку, затем отпускаю, и на моих губах играет улыбка. Я скрещиваю руки на груди, плотнее закутываясь в полотенце, чтобы согреть дрожащее тело.

— Но оскорблять меня для тебя никогда не было проблемой?

Он пожимает плечами, слегка усмехаясь. — Не совсем. Держись рядом. Постарайся отдохнуть. Мы должны достичь стены к наступлению темноты.

— Капитан! — кричит кто-то из команды за его спиной.

Он поворачивается, не дожидаясь моего ответа, отдает четкий приказ и широким шагом направляется к штурвалу. Команда приходит в движение: матросы настраивают паруса и натягивают снасти, но напряжение в воздухе только сгущается. Пока я иду по палубе, а холодный ветер треплет мои волосы, очертания на горизонте становятся всё четче.

Стена вырастает с каждой минутой.

Она тянется от воды до самого неба, её поверхность бледная и неровная, ловит свет так, что невозможно понять, где она заканчивается, а где уходит в облака. Чем дольше я смотрю на неё, тем сильнее покалывает кожу от нервного пота, а гул за ребрами становится глубже.

Она кажется древней. Не заброшенной, а словно созданной самим морем, спрятанной здесь, подальше от глаз тех, кто не был рожден морем. Пираты беспокойно переминаются с ноги на ногу, напряжение буквально вибрирует по всей палубе, но меня оно не пугает так, как их. Напротив, в груди поселяется что-то тихое. Узнавание. Облегчение.

Ощущение окутывает меня медленным, почти нежным потоком, становясь неизбежным. Что бы ни ждало за этой преградой, оно знает меня. Я чувствую это нутром, костями, самой солью, прилипшей к коже.

Глим горит ярче, чем когда-либо, его серебряная нить тянется вперед, натянутая как струна, прямо к стене.

Когда мы подходим ближе, становится видно нечто еще.

Проход.

И мы идем прямо к нему.

Я стою на баке, прямо за штурвалом, ветер терзает мою одежду. Я радуюсь морским брызгам, которые колют лицо, и холоду, пришедшему с закатом. Я ничего этого не чувствую, не по-настоящему. То, что я ощущаю под кожей, — это предвкушение. Чистый, сладостный восторг, от которого каждая вена в моем теле наполняется электричеством, будто крошечные молнии пронзают меня насквозь.

Я сжимаю пальцы на леерах, глядя, как стена вырастает перед нами. Я вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть её вершину, но бледная громада, кажется, не имеет конца. Она изогнута и местами гладкая, а местами неровная, словно внутренняя сторона раковины. Она мягко мерцает, почти переливаясь, будто под поверхностью теплится жизнь. Я слежу за ней взглядом, пока она не исчезает в облаках.

Мы уже достаточно близко, чтобы четче разглядеть проход. Он широкий — намного шире «Ноктиса», темная пасть, высеченная в стене, где вода расступается на две стороны.

На палубе тесно. Даже продолжая тяжело работать, пираты не могут удержаться и глазеют на разверзшуюся перед нами дыру в небосводе. Грим перемещается вдоль правого борта, выкрикивая команды по мере того, как меняется течение. Он смотрит на стену с нескрываемой тревогой, челюсть его сжата. Остальные пираты натягивают снасти, исполняя его приказы. Ларк стоит у борта, костяшки его пальцев побелели от напряжения, глаза широко раскрыты и не мигают. Когда «Ноктис» слегка содрогается под нами, он сглатывает и выпрямляется, заставляя себя быть храбрым. Стоять ровнее.

У штурвала взгляд Сейбла устремлен вперед.

Его руки лежат на колесе, плечи расправлены, полы плаща и волосы отброшены ветром назад. Я знаю, что сейчас ничто не смогло бы остановить этот корабль, даже само море. Не тогда, когда он берет управление в свои руки.

Но на его лице мелькает не только решимость.

Страх.

Я вижу это по тому, как дергается его челюсть, как указательный палец постукивает по дереву штурвала, и по тому, как он нервно переминается с ноги на ногу. Это его последний шанс — его последняя надежда — спасти команду и снять их проклятие. Если то, что лежит за этим проходом, не Море Первой Песни, если это не поможет мне овладеть силой моей песни, то всё это путешествие станет лишь еще одной трагедией в его жизни. И только сейчас я осознаю, что мой собственный хвост больше не является моим приоритетом.

Он — вот мой приоритет.

Подойдя к нему, я осторожно кладу руку ему на плечо, хотя знаю, что он заметил меня гораздо раньше. На мне изумрудное платье, которое подарила его тень.

— Ты надела это платье, — тихо говорит он, не отрывая взгляда от гигантской пасти, которая вот-вот проглотит нас целиком.

— Да, — говорю я, опуская взгляд на лиф, а затем провожу пальцами по камням. — Я хотела надеть его именно сегодня.

Он прочищает горло, ресницы его вздрагивают, когда он на мгновение бросает на меня взгляд. — Оно тебе идет.

Уголки моих губ приподнимаются в улыбке, словно это первый комплимент, который он когда-либо мне делал. Я уже знаю, что он считает, будто я выгляжу в нем прекрасно. И все же щеки заливает жар. Как нелепо. Мы вот-вот войдем в неизвестность, скорее всего, прямиком в когти смерти. А я краснею от слов мужчины. И не просто мужчины, а капитана «Ноктиса».

— Спасибо, — искренне отвечаю я и встаю рядом с ним, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела, чтобы наши плечи соприкасались.

Мы стоим в тишине и наблюдаем, как похожий на занавес проход перед нами становится все выше. Грим выкрикивает команды экипажу, направляя корабль внутрь. Стена раскрывается, как гигантская пасть, расширяясь, словно голодный зверь, предвкушающий следующую трапезу. Мы вот-вот войдем внутрь, и всё еще не видим, что лежит за чертой. Я не могу найти никакой определенности в той пустоте, что ждет нас по ту сторону стены.

— Сейбл?

Я задерживаю дыхание.

— Да?

Осталось всего несколько секунд. «Ноктис» скользит по воде, целясь в проем, и стонет под мощным течением, которое теперь, кажется, работает против нас.

— Когда всё это закончится, и море наконец заберет меня, — начинаю я, и голос мой дрожит, пока свет луны начинает меркнуть. — Ты останешься?

Сейбл убирает одну руку со штурвала. Мое сердце пропускает удар, когда он переплетает свои пальцы с моими — кожа к коже.

— Я же уже говорил, — произносит он, мягко сжимая мою ладонь. — Луна и прилив.

В этот момент носовая фигура на бушприте проходит проход. Звук мгновенно меняется: открытый простор сменяется гулким эхом, когда стена начинает поглощать нас. Рев волн замещается огромной, пустой тишиной, из-за чего каждый звук разносится дальше, чем должен.

Пространство раскрывается вокруг нас, настолько огромное, что потолок теряется в темноте, а своды изгибаются над головой дугой, конца которой я не вижу. Вдоль стен кораллы цепляются за скалы такими узорами, будто их расположили там намеренно, а не они выросли сами собой. Цвета их приглушенные: бледно-зеленые, темно-фиолетовые и розовые. В них растут растения, их листья и лозы покачиваются там, где их касается вода и куда проникает дыхание ветра.

Экипаж замолкает. Даже корабль погружается в тишину; его брусья скрипят меньше, пока он плавно идет по более спокойным водам.

То самое узнавание, что я ощутила ранее, теперь пропитывает мои кости, обвивается вокруг позвоночника и наконец отзывается гулом под ребрами. То, что лежит за этим проходом, никогда не предназначалось для таких кораблей, как «Ноктис», никогда не предназначалось для пиратов, но оно позволяет нам пройти.

Потому что оно было предназначено для меня.

— Осторожнее, — говорит Сейбл, теперь тише, хотя его голос все равно разносится далеко и эхом отражается от стен. — Держи её на курсе.

— Риса? — зовет он, и голос его — не более чем шепот.

— Да? — откликаюсь я, не в силах оторвать глаз от пейзажа, разворачивающегося вокруг нас.

— Ты сжимаешь мою руку, — говорит он, и его губы трогает подобие улыбки. — Я бы хотел снова взять штурвал, если ты позволишь.

— Ох. — Я отпускаю его руку и только сейчас понимаю, как ужасно сильно я её сжимала. Я провожу тыльной стороной ладони по лбу, стирая выступивший пот.

Грим подходит ближе к штурвалу, понизив голос. Между ними все еще сохраняется напряжение, хотя я знаю, что он последовал бы за Сейблом в бездну, если бы тот попросил. Возможно, именно это он только что и сделал.

— Найтгласс докладывает, что конца не видать, кэп.

— А глим?

— Тянет вперед.

«Ноктис» продвигается всё глубже в пещеру; кораллы вокруг нас влажные и блестящие. Один за другим зажигаются фонари. Ларк спешит по палубе со свечой в руке, и постепенно «Ноктис» освещается, словно небо, полное золотых звезд. Мы готовы.

Когда Сейбл снова берется за штурвал обеими руками, его плечи напрягаются, а затем расслабляются. Его тень здесь — не полностью, но почти. Зная из слов тени, чего ему это стоит, какую боль он должен испытывать, я чувствую тошноту от того, что пока не могу ему помочь.

— Капитан, сэр. — Ларк появляется перед штурвалом, его грудь вздымается от бега по палубе. Помимо свечи, в другой руке у него дополнительный фонарь.

— Да, матрос?

— Команда настаивает, чтобы у вас на штурвале был этот фонарь.

— Я же уже говорил, я бы предпочел, чтобы вы…

— Если вы его не возьмете, — перебивает он его и расставляет ноги шире, — мы поднимем бунт.

Сейбл приподнимает бровь, на губах играет улыбка. Ларк храбр, раз осмелился так возразить капитану.

— Ну, в таком случае, — гордость мелькает на его лице, — тебе лучше поставить его здесь, Ларк. Не хочется рисковать бунтом на краю чертова мира.

Он кивает и торопливо поднимается по ступеням, ставя светящийся фонарь у ног капитана. На мгновение он бросает взгляд на тень капитана, прежде чем выпрямиться и ждать, пока Сейбл заговорит.

— Отдыхай, Ларк. Мы покинули Море Снов. Можешь поспать.

Стоило ему упомянуть об этом, как мои конечности налились тяжестью, а мышцы отозвались ноющей болью. Я зеваю. Я не спала по-настоящему уже несколько недель.

— И ты тоже, Риса, — добавляет Сейбл, словно читая мои мысли.

Его рука скользит по моему запястью прежде, чем я успеваю отступить.

— Не на нижней палубе. Займи мою каюту.

— Но…

Его челюсть сжимается, верхняя губа один раз вздрагивает, пока его взгляд впивается в мой.

— Это приказ.

Я открываю рот. На мгновение я уверена, что буду спорить. Но одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы протест застрял где-то между легкими и горлом. В его глазах клубится дым, подобно буре внутри стеклянного шара, поблескивая на поверхности, словно далекие вспышки молний среди облаков. Настала его очередь подчинить меня своей воле.

Я снова закрываю рот.

— Хорошо, — шепчу я вместо ответа и коротко киваю.

Его взгляд задерживается на мне, пока я пробираюсь к его каюте. Последнее, что я вижу перед тем, как закрыть за собой дверь коридора, — это как пещера вокруг нас расширяется, вместо того чтобы сжиматься, и вода несет нас всё дальше в нечто древнее и неизведанное.