Сейбл отправил всю команду под палубу ради нашей так называемой тренировки. Он стоит в нескольких футах от меня, руки аккуратно сцеплены за спиной, плечи расправлены, поза устойчива и кажется скорее расчетливой, чем расслабленной — будто он уже готовится к тому, что я могу сделать. Его черные, слегка вьющиеся волосы остаются безупречными, несмотря на отсутствие ветра, ни одна прядь не выбилась из прически. Костяные амулеты и ожерелья свободно свисают на его шее, ловя солнце при каждом его движении, и я даже не пытаюсь игнорировать татуировки, исчезающие под его льняной рубашкой, потому что притворяться, будто их нет — значит лгать.

Соблазнить этого мужчину может оказаться сложнее, чем я думала.

— Что ж, — говорит он, широко раскинув руки в жесте, который выглядит одновременно открытым и раздражающим. — Можешь начинать.

Безрадостный смешок вырывается из моего горла. — Это так не работает. Моя внутренняя сирена питается сильными эмоциями. Страхом. Гневом. Ненавистью и…

Я умолкаю, хмурясь, так как непроизнесенное слово ложится на душу тяжелее остальных.

— И? — спрашивает он, приподняв бровь, пока его руки опускаются по бокам. Он наблюдает за мной слишком пристально.

Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд.

— Похотью.

Сейбл едва не поперхнулся, но тут же попытался придать этому вид обычного кашля.

— И сейчас я не испытываю ни одной из этих эмоций, — добавляю я, постукивая средним пальцем по руке в беспокойном ритме — это дает мне хоть что-то, на чем можно сосредоточиться.

Он делает медленный, намеренный шаг в мою сторону.

— Ты уверена в этом? Потому что от одного твоего взгляда, который ты вечно на меня бросаешь, обычный мужчина мог бы вспыхнуть как спичка. Или упасть замертво на месте.

— Я не ненавижу тебя, — говорю я, снова встречаясь с ним взглядом. — Если ты клонишь к этому.

— Возможно, это и правда, — он наклоняет голову ближе к моей, чтобы прошептать это, и искушение усмешки играет на его губах. — Но ты ненавидишь то, как сильно ты меня хочешь.

Я ахаю, сжимая пальцы на руках так сильно, что давление становится почти болезненным. Жар разливается по телу — прежде всего гнев — и приливает к щекам раньше, чем я успеваю это остановить.

— Прошу прощения? — спрашиваю я сквозь зубы.

— Ты меня слышала, — говорит он, снова приближаясь; полуулыбка на его лице заостряется, превращаясь в дьявольскую ухмылку. — Сирена, желающая пирата, только представь. Держу пари, ты не смогла бы подчинить меня, даже если бы захотела.

— Я знаю, что ты пытаешься сделать.

— То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу…

Доски скрипят под его сапогами, когда он выпрямляет спину и поднимает голову, глядя на меня сверху вниз, ожидая ответа. Где-то глубоко внутри меня вспыхивает вибрация. Сначала слабая, но с каждым его словом она становится все сильнее, словно пламя, в которое подкидывают кусок за куском сухой хворост, пока его уже невозможно сдержать.

— Прекрати.

— И давай не будем забывать о моей тени, — продолжает он тихо, его голос становится почти задумчивым. — Как ты могла не понять, что это был я? Я же говорил тебе, что твои инстинкты не так уж остры.

Я крепко зажмуриваюсь, делаю медленный вдох и выпускаю его через нос, заставляя воздух пройти сквозь то гудение, которое начало извиваться и сворачиваться в кольца за моими ребрами. Как он смеет упоминать тень сейчас? Он прекрасно знает, насколько преданной я себя чувствую, как глубоко меня ранило осознание того, что я создала связь с измененной версией его самого, не зная правды.

Когда я снова открываю глаза, мир кажется более четким, словно всё сфокусировалось после долгого пребывания в темноте. Я чувствую присутствие воды под кораблем, как если бы она была частью меня: ее безмолвие давит снизу, ее соль взывает к чему-то древнему глубоко внутри моей груди. Сейбл стоит так близко, что я чувствую его жар, а тихая опасность этой близости лишь подпитывает мой гул. Моя внутренняя сирена откликается прежде, чем я успеваю ее остановить, притянутая именно к тому, чего, как она знает, следует избегать.

— А теперь, — выдыхает он, и его штормово-серые глаза впиваются в мои без страха и колебаний. — Спой для меня, рыбешка.

Это прозвище ломает что-то внутри меня пополам. Я обращаюсь внутрь себя и собираю нити своей силы одну за другой, сжимая их в кулаках, а затем дергаю все разом. Напряжение сгибает мое тело, заставляя податься вперед; мое дыхание сбивается, а песня болезненно застревает в горле, отказываясь вырваться наружу.

— Ровнее. — Его рука ложится мне на поясницу, вторая — на талию, удерживая меня в вертикальном положении. Его прикосновение посылает импульс сквозь меня; ощущение и сила сталкиваются, превращаясь в молнии, бегающие под кожей. — Не позволяй ей поглотить тебя. Контролируй ее.

С Ларком все было иначе. Я хотела успокоить, а не подчинить. Сейбл сопротивляется инстинктивно, словно выстроил вокруг себя железную стену, и я чувствую это в воздухе еще до того, как придаю песне форму.

— Хорошо, — шепчу я.

Его рука опускается лишь тогда, когда я снова могу твердо стоять на ногах.

На этот раз я обращаюсь к своей внутренней силе осторожнее, выманивая гудящую энергию из самого центра, а не вытягивая ее рывком. Одна нить. Затем другая. Я позволяю им медленно течь сквозь меня, проверяя равновесие, ожидая, пока не убеждаюсь, что они не поглотят меня, прежде чем взять еще немного.

— Ты должна петь, — шепчет Сейбл, и глубокая складка залегает между его бровей. — Дай ей цель. Заставь меня что-то сделать. Что угодно.

Скулеж, вырвавшийся у меня, едва ли можно назвать нотой. Я качаю головой, чувствуя, как нарастает паника, и вместо того, чтобы отпустить, я забираю больше силы, чем следовало: моя грудь сжимается, а страх переплетается с магией.

Сейбл берет мою руку в свою. — Я доверяю тебе. И прыжок за борт здесь меня не убьет. — Его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони, вызывая у меня дрожь. — Пой.

И я пою.

Звук вырывается из меня, не имея четкой формы, больше гул, чем песня; он вибрирует за зубами, прежде чем осесть в груди и вылиться наружу в полную силу. Он течет прямо из того места, где обычно ворочается моя внутренняя сирена.

Сейбл замирает.

Сначала я не свожу глаз с палубы, наблюдая, как солнечный свет проливается на доски бледными, изменчивыми полосами. Мой голос обвивается вокруг нас обоих, оставляя после себя слабый отголосок, подобно туго натянутой веревке, которая все еще продолжает скользить вокруг нас.

Его хватка на моей руке ослабевает, а затем пальцы соскальзывают вовсе. Когда я наконец смотрю на него, его челюсть сжата, глаза темны и устремлены на меня с такой интенсивностью, что мой пульс сбивается. Его руки безвольно падают по бокам, пальцы подергиваются, будто он борется с моим зовом.

Я втягиваю еще больше силы, заставляя песню сильнее давить на его сопротивление. Прежде чем я успеваю решить, что именно хочу от него получить, его колени с глухим стуком ударяются о палубу. Он опускается передо мной на колени, склонив голову, дыхание неровное, словно он пробежал огромное расстояние и только сейчас остановился, чтобы перевести дух.

При виде него мое сердце отчаянно бьется о ребра, и песня замирает у меня на губах.

— Я не хотела… — я не продолжаю, потому что не нахожу подходящих слов.

Он не двигается.

Момент затягивается, эхо моей песни все еще гудит в моем теле. Когда он не шевелится, верх берет инстинкт. Я собираю подол платья и опускаюсь на колени перед ним, осторожно приподнимая его лицо, пока наши глаза не встречаются.

Он улыбается.

— Дорогая, — выдыхает он, — если ты хотела видеть меня на коленях, могла бы просто попросить.

Я ахаю и выпускаю воздух, который, как оказалось, задерживала все это время. Мои руки опускаются с его лица, онемевшие и дрожащие.

— Ты напугал меня, — говорю я дрожащим голосом и пытаюсь встать, но его пальцы смыкаются на моем запястье.

— Я просто дразнюсь, — говорит он, не отрывая взгляда. — Это было хорошо.

Мы смотрим друг на друга, и тишина между нами тяжела от всего того, что мы еще не успели сказать. Это напоминает мне утро и то, как он смотрел на меня перед тем, как поцеловать. И хотя я скучаю по его губам на своих, я еще не готова к этому — не до тех пор, пока не узнаю, что скрывается за его отсутствием надежды.

Пока тишина затягивается, мир вокруг словно теряет резкость, очертания палубы и моря слегка размываются, пока корабль покачивается у меня под ногами.

Я моргаю и понимаю, что не знаю, как долго мы так смотрели друг на друга.

С трудом сглотнув, я отвожу взгляд.

— Тренировка окончена, — говорю я и вырываю запястье.

— Эрис, я…

Я встаю слишком резко, цепляюсь за подол платья, чтобы не потерять равновесие, а затем разворачиваюсь и ухожу, оставляя его позади.