Следующие несколько дней я провожу, работая бок о бок с матросами нижних рангов. Я помогаю на камбузе, раздаю еду, подметаю палубу и таскаю ведра, которые для меня слишком тяжелы. Я делаю это почти без жалоб. Потому что это дает мне цель.

Ларк, по-видимому, повредил лодыжку два дня назад, поскользнувшись на палубе, и теперь поправляется. Я беру на себя все его обязанности и даже больше. Найтгласс, кажется, ценит это и даже отблагодарил меня ломтиком сыра и гребнем. Еще одно сокровище в мою коллекцию. Помимо этого, команда все еще очень сильно меня ненавидит. Но я не жалуюсь. За мной по-прежнему следят, на меня поглядывают со скепсисом, но я предпочту носиться от одного задания к другому, чем рисковать провести еще один день в той плесневелой камере. Я избегаю орлоп-дека как чумы и прихожу туда только спать.

Пираты, ночующие здесь, держатся на расстоянии и даже повесили кусок парусины, чтобы отгородиться от меня. Правда, по вечерам Ларк и Найтгласс иногда играют со мной в карты. Трудно играть, когда не знаешь чисел, но я быстро схватываю суть, и теперь я жду вечера, когда солнце начинает клониться к закату.

Глим постоянно с нами, направляя корабль через разноцветные воды Моря Обновления. Найтгласс следит за ним неотрывно — это задание поручил ему Сейбл, так что он относится к нему крайне серьезно. Корабль движется ровно, но медленно. Ветры не очень сильные, а воды здесь довольно мелкие. Я знаю, что мы держим курс на Море Костей, и даже юные сирены знают, что это значит.

Пиратская территория.

Вот почему большинство сирен избегают этих вод. Лишь немногие из нас осмеливаются там жить, поэтому я мало что о них знаю. Мать называла их «сиренами смерти», и даже я могу признать, что одна мысль о них приводит меня в ужас.

— Эрис!

Крик вырывает меня из потока тревожных мыслей. Я бросаю пемзу, которой натирала доски, в ведро с морской водой и вытягиваю шею, прикрывая глаза рукой от солнца. Найтгласс появляется наверху; он уже вернулся на свой пост в «вороньем гнезде», не сводя глаз с Глима.

— Поднимайся сюда! — снова зовет он, а затем отворачивается, чтобы снова следить за горизонтом.

Наверх… туда?

Я смотрю на мачту. Она возвышается над палубой, прямая и гордая, в центре корабля. Она, должно быть, выше, чем весь корабль от киля до палубы. Мой взгляд скользит по вант-лестницам, которые качаются вокруг нее, едва закрепленные железными крюками.

Я уже лазила по одной, и закончилось это не очень хорошо. Я совсем не люблю высоту. Сирены живут в воде. Мы не лазаем по горам.

Сглотнув, я хватаюсь за леера и ставлю ногу на самую нижнюю веревочную ступень. Грубые волокна впиваются в мою нежную кожу. Затем я подтягиваюсь и начинаю подъем; веревки шершавые и сырые под моими ладонями.

Я видела, как мужчины делают это во время штормов, одной рукой, с ножами в зубах. У них это выглядит так легко. У меня — определенно нет. Добравшись до середины мачты, я бросаю взгляд вниз.

Тут же жалею об этом. Как же высоко.

Сглотнув, я заставляю себя сделать глубокий вдох.

— Давай, девица, — усмехается сверху Найтгласс, и я поднимаю голову, чтобы бросить на него негодующий взгляд.

— Это совсем не смешно, — огрызаюсь я и продолжаю путь наверх на дрожащих ногах.

— Отчасти так и есть, — говорит он, смеясь. В этот момент мне хочется выбросить его за борт, чтобы он понял, каково это — оказаться вне своей родной стихии.

Ладно, это, возможно, было бы слишком радикально. Хотя сирене внутри меня эта идея нравится.

Когда я добираюсь до небольшой деревянной площадки, Найтгласс хватает меня за руку и уверенно втягивает наверх. Платформу окружает невысокий поручень, и я чувствую благодарность за твердую опору под ногами.

— Ну вот и всё, — улыбается он, уже начиная спускаться по вантам.

— Постой. — Я вцепляюсь в поручень, сосредоточившись на его лице, а не на головокружительной высоте. — Что я должна делать?

— Наблюдай за Глимом, — отвечает он. — Я вернусь через час. Нужно проверить Ларка.

Я коротко киваю и быстро отворачиваюсь, чтобы не упустить из виду Глим. Я до сих пор не понимаю, как его призвала, и не уверена, смогу ли повторить это, если он вдруг решит исчезнуть.

Здесь, наверху, качка ощущается сильнее, как и ветер. Глим движется под волнами, становясь все бледнее в отдалении. Море выглядит нереальным. Затаив дыхание, я любуюсь видом, открывающимся передо мной.

Вода отражает кораллы в оттенках розового, оранжевого и пурпурного. Как бы ни было проклято это море, то, как оно сверкает и движется, захватывает дух. Конечно, это ловушка. Лишь в 90-й Год Прилива люди осознали, что да, вода исцеляет, но взамен она забирает память.

Вздохнув, я кладу локти на поручни и молча наблюдаю за проплывающим мимо миром. Теплый бриз пахнет солью и чем-то сладким, что напоминает мне о доме — где бы он ни находился.

Я не помню, в каком море выросла. Не из-за потери памяти, а просто потому, что была слишком мала, чтобы запомнить. Мать заставляла меня плавать с роем, когда могла, но я никогда не была достаточно быстрой, чтобы не отставать, и не могла долго оставаться под водой. Слишком часто она оставляла меня ждать на ближайших островах. Когда мне везло, рядом был отец, и он оставался со мной, пока рой не возвращался. Однако они не терпели пирата среди своих, поэтому такие моменты вскоре стали редкими. Я помню, как думала, что мне было бы лучше с ним, как легко было бы провести жизнь, плавая по морям на его стороне. Но мать не хотела сдаваться, даже когда я была крошечной, и море звало меня по имени, всегда настаивая, чтобы я попробовала еще раз, чтобы осталась. Я всегда находилась между двумя мирами, но ни в одном из них не чувствовала себя как дома. Найти свой рой было бы почти невозможно, даже если бы я вернула свой хвост. И все же маленькая часть меня надеется, что однажды я воссоединюсь с матерью.

Через мгновение мой покой прерывает угрюмый капитан пиратов. Дерево скрипит у меня за спиной, мачта раскачивается, когда его тяжелые шаги достигают платформы. Странно, что теперь я узнаю его по запаху, но, едва уловив этот соленый, пряный мускус, я понимаю — это Сейбл.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, проглатывая горечь и не отводя взгляда от Глима. В конце концов, он — причина моих кошмаров.

— Убеждаюсь, — отвечает он, останавливаясь рядом со мной. Он опирается одной рукой на перила, его плечо касается моего, — что ты правильно выполняешь свою задачу.

Я медленно киваю, и на моих губах играет усмешка.

— Понимаю. Ты не доверяешь мне следить за Глимом.

— Нет, — отрезает он, постукивая кольцом по дереву. Я снова перевожу внимание на Глим, не желая доставлять ему удовольствия видеть, как я реагирую.

— Это слишком важно, чтобы доверять такую работу чужаку. Особенно тебе.

— Особенно мне? — Я не смотрю на него.

— Сирене, — сухо отвечает он. Жар поднимается внутри меня, грозя вырваться наружу. Моя внутренняя сирена предлагает сбросить его с площадки. Я делаю глубокий вдох и заставляю её умолкнуть.

— Интересно, — бормочет он, изучая меня краем глаза. — Ты ведь знаешь, что с тобой кое-что меняется, когда ты злишься, верно?

— О какой бездне ты говоришь? — огрызаюсь я, бросаю на него короткий взгляд и снова смотрю вперед, чувствуя, как дыхание становится чаще.

— Твои глаза. Я видел это и вчера. Они становятся белесыми и мутными. А твоя чешуя… — он слегка понижает голос, — она начинает светиться.

— Я бы знала, если бы это было правдой. Перестань играть со мной, Сейбл, — бормочу я, плотно сжав губы.

— Верь или нет, но это доказывает мою правоту. Пусть у тебя и нет хвоста, но ты — это ты. Ты не контролируешь свой гнев. Ты действуешь инстинктами, а не разумом.

Он поворачивается к морю, его взгляд прикован к Глиму. Когда он отворачивается, я резко разворачиваюсь к нему, волосы хлещут меня по лицу на ветру.

— Ты ничего обо мне не знаешь. И хочешь читать мне лекции о самоконтроле? — Смешок срывается с моих губ. Я выплевываю следующие слова: — Это ты приставлял кинжал к моей шее.

Дыхание становится тяжелым, в горле затягивается узел. — Угрожал вырвать мою чешую, — добавляю я, инстинктивно проводя по ней руками.

— В тот день я был не в себе. — Его слова звучат как признание, голос звучит хрипло.

— Грим говорил мне то же самое. Но ты сделал то, что сделал, а я есть то, что я есть. Может быть, мы не так уж и отличаемся. — Я глубоко вдыхаю и проглатываю гнев. Оно того не стоит. Он не станет видеть во мне кого-то другого, а я — в нем.

Если я монстр, то и он тоже.

— Может быть. Но это не значит, что я тебе доверяю.

— Я тоже тебе не доверяю, — бросаю я.

— Хорошо.

— Замечательно.

Тишина повисает между нами, пока мы смотрим, как Глим сияет в наступающих сумерках, а солнце опускается к горизонту.

Проходит еще неделя после моей встречи с Сейблом в «вороньем гнезде». Я избегаю его, а он не ищет меня, пока Глим остается неподвижным и стабильным. Найтгласс говорит, что до Моря Костей нам осталось еще день или два пути.

В то время как настроение команды поднимается при мысли о возвращении домой, во мне растет страх. Я не знаю, что ждет меня там, но уверена, что мне там не рады. У меня не было ни единого шанса прыгнуть за борт с тех пор, как мы оставили позади малые острова, да и если бы шанс представился, я не думаю, что воспользовалась бы им.

Если Глим — это море, вершащее судьбу, то уход с «Ноктиса» означал бы идти против его воли. Может быть, остаться здесь — часть чего-то, чего я еще не понимаю, чего-то, что приблизит меня к возвращению хвоста. К тому же, мне начала нравиться морская жизнь. Это так близко к той жизни, которую я могла бы прожить рядом с отцом, насколько это вообще возможно. Я твержу себе эти слова, чтобы не признаваться в том, что ничто не связывает меня с Аурелитом, что там меня никто не ждет.

Поэтому я выживаю, день за днем, цепляясь за последние крохи доверия, которые я еще питаю к морю.

Сегодня вечером команда празднует возвращение домой под безоблачным небом. Импровизированный стол тянется от грот-мачты к носу корабля, и почти вся команда собралась там, поет, ест и делится историями. Как и в большинство вечеров, я ем неподалеку, примостившись на бочке или низком табурете. Меня никогда не приглашают присоединиться, поэтому я и не пытаюсь. Вместо этого я наполняю кружки и отношу пустые тарелки на нижнюю палубу. Вернувшись после последнего рейса, я сажусь на свое место — бочку — и проглатываю сухой кусок хлеба. Сегодня мне везет: на нем нет плесени.

— Эрис!

Я резко вскидываю голову. Грим сидит в дальнем конце стола, машет мне рукой и указывает на свободное место рядом с собой.

— Иди поешь.

Я хмурюсь и оглядываюсь по сторонам, на секунду задумываясь, не появилась ли на корабле каким-то чудом еще одна женщина, которую я не заметила. Убедившись, что он обращается именно ко мне, я встаю и направляюсь к нему; подол моего платья метет палубу, а теплый ветер тянет ткань за мной. Я перелезаю через скамью и втискиваюсь в узкое пространство рядом с ним, игнорируя косые взгляды.

— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как щеки заливает краска, когда понимаю, что он, должно быть, специально освободил для меня место.

— Пустяки, — бурчит он, но я все равно улыбаюсь.

Он щедро наваливает порцию из центральной миски на пустую тарелку и пододвигает ее ко мне. — Ты же сплошная кожа да кости. Ешь.

— Спасибо, — снова бормочу я, внезапно чувствуя застенчивость. Я ем быстро, позволяя голоду победить остатки гордости. Грим посмеивается рядом со мной, но не комментирует.

Затем кто-то трогает меня за плечо.

За спиной стоит Ларк, держа в руках тарелку с целой жареной рыбой. От одного только запаха у меня текут слюнки. Я давно не ела свежей рыбы.

— От капитана, — бормочет он, вкладывая тарелку мне в руки, прежде чем тут же скрыться в толпе.

Я ставлю тарелку, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Сейбл сидит во главе стола, его взгляд на мгновение встречается с моим. Челюсть сжата, губы — тонкая линия, на верхней части груди дергается мышца, прежде чем он переводит взгляд на свою нетронутую еду. Скорее всего, это его жалкая попытка загладить вину за то, что он сделал. Либо он просто не хочет, чтобы я рухнула посреди палубы. Кто тогда будет вызывать Глим? Какая трагедия, правда?

И все же я киваю ему в знак благодарности. Грим что-то бормочет рядом, но я не разбираю слов: я беру рыбу обеими руками и начинаю разрывать ее своими острыми клыками. Самое вкусное я оставляю на потом — голову. Проглотив и ее, я облизываю пальцы, и с моих губ срывается тихий стон.

Клянусь морями, это было божественно.

Только тогда я замечаю, что на меня пялятся. Я кривлюсь и оглядываюсь по сторонам.

— Что я теперь сделала? — спрашиваю я вполголоса.

— Мы так рыбу не едим, — шепотом объясняет Грим. — Голову мы не едим.

— Оу. — Я прикусываю губу, внутри все обрывается. Я прижимаю локти к телу, внезапно осознавая свои руки, зубы, то, как я, должно быть, выгляжу со стороны. Каким диким и неженственным это должно казаться им. Я осмеливаюсь бросить взгляд на главу стола. Сейбл уже смотрит на меня, его рот растянут в понимающей ухмылке, а на щеке углубляется эта невыносимая ямочка, пока его взгляд скользит к рыбьему скелету.

Вот почему он дал мне эту проклятую рыбу.