В офис мы вошли ровно без трёх минут три. Я толкнула стеклянную дверь плечом и сразу поймала на себе взгляд Алины — та, открыв рот, переводила глаза с меня на моего спутника и обратно. Ещё бы: час назад я выбежала бледная, с дрожащими руками, а вернулась в сопровождении высокого брюнета, от которого пахло дорогим парфюмом и моим капучино.

— Это к нам, — бросила я на ходу. — Клиент на сделку по Ленинградскому проспекту.

И тут началось то, что в нашем агентстве потом пересказывали неделю. Мужчина назвал свою фамилию. Заместитель директора вылетел из кабинета с такой скоростью, словно там пожар. Администратор поправила блузку. Даже кофемашина, кажется, загудела тише. Роман. Тот самый Роман. Легенда всех риелторов. Человек, который покупает недвижимость, как я — молоко в супермаркете. Быстро, не глядя на ценник, и всегда в премиум-сегменте.

Я знала о нём по слухам, пересказанным в курилке. Говорили, он владелец компании по производству техники, состояние — с восемью нулями, характер — нордический, личную жизнь не обсуждает. Вживую я его не видела никогда. До сегодняшнего дня. До того, как вылила на него кофе, приняв за обычного прохожего.

Он сел за стол переговоров, даже не попросив воды или салфетку. Пятно на рубашке подсыхало, но не делало его менее внушительным. Наоборот — придавало какую-то опасную небрежность, словно он настолько выше всех этих условностей, что может позволить себе выглядеть как угодно. Документы легли перед ним веером. Он пробежал глазами строчки, задал два коротких вопроса юристу и взял ручку. Подпись. Ещё одна. И всё.

Сумма в договоре была больше, чем годовая зарплата всего нашего офиса. А он подписал это так легко, как я расписываюсь в школьном дневнике младшего.

Когда он уходил, то на секунду задержался около моего стола. Я подняла голову.

— Кофе был неплох, — сказал он негромко. — Хотя я предпочитаю пить его, а не носить на себе.

Он ушёл. А я ещё долго смотрела на дверь, чувствуя странный отзвук внутри — что-то среднее между любопытством и досадой.

* * *

Вечер навалился, как мокрая подушка. Душная, тяжёлая, не дающая дышать. Я сидела на кухне перед открытой тетрадью Мити. Младший корпел над математикой, грыз карандаш и периодически вздыхал так, словно решал не примеры, а мировые проблемы. Старший был у бабушки. За окнами темнело, на плите остывал вчерашний ужин — сегодня готовить было лень. В голове крутился день: фотография мужа, кофе, чёрный автомобиль, подпись на миллионном контракте.

Щёлкнул замок входной двери. Я услышала тяжёлые неровные шаги. Пьяные. В коридоре что-то грохнуло — кажется, он задел вешалку. Митя поднял на меня испуганные глаза. Я погладила его по вихрастой макушке, встала и вышла в прихожую.

Витя стоял, привалившись к стене. Галстук съехал набок, от него разило коньяком и чем-то сладким, приторным. А на левой скуле — яркий, чёткий след от помады. Вишнёвый. Словно печать. Словно подпись под той фотографией, которая до сих пор жгла мне память.

— Ужинать давай, — буркнул он, не глядя на меня. — Сварганила хоть что-то? Я голодный.

— Супа нет, — сказала я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Есть вчерашние котлеты. Разогреть?

Он скривился.

— Я целый день вкалываю, а ты даже кастрюлю на плиту поставить не можешь? Сидишь дома, бездельничаешь.

Вот тут внутри меня что-то щёлкнуло. Так же, как входной замок минутой ранее. Только громче. Я ведь работала. Крутилась как белка. Сделки, ипотеки, просрочки, родительские собрания. Дети, дом, его рубашки, которые он даже в стирку не донесёт. А теперь ещё и эта вишнёвая подпись на щеке. И он смеет говорить мне про суп?

— Бездельничаю? — мой голос взлетел, и я сама его не узнала. — Ты, который заявляешься пьяный, с чужой помадой на лице, и требуешь ужин? Ты серьёзно сейчас, Вить?

Он дёрнулся, как от пощёчины. На мгновение в мутных глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Но алкоголь быстрее — он залил этот страх злостью.

— Ты на кого голос повышаешь?! — рявкнул он. — Я деньги в дом несу!

— Деньги ты несёшь? — я горько рассмеялась. — А я, значит, просто так живу? А кто с твоими детьми сидит? Кто за твоей матерью в больницу мотается?

Слово за слово и кухня превратилась в ринг. Митя тихо выскользнул в свою комнату, я слышала, как он закрыл дверь. Витя шагнул ко мне, пошатнувшись. Я не отступила. Тогда он ударил кулаком прямо в стену. Штукатурка жалобно хрустнула, с потолка посыпалась побелка. Я вздрогнула всем телом, но не закричала. Только сердце пропустило удар.

Он тяжело дышал, глядя куда-то мимо меня, в стену, которую только что покалечил. А потом сипло выдохнул с ненавистью:

— Давай развод! Хватит! С меня хватит!

И в наступившей тишине стало слышно, как на кухне капает вода из неплотно закрученного крана. Кап. Кап. Кап.

Я смотрела на него — на человека, которому когда-то сказала «да». На отца своих детей. На мужчину с вишнёвым поцелуем на щеке. И внутри, под слоем усталости и горечи, медленно просыпалось что-то похожее на ледяное, спокойное решение.

— Хорошо, — сказала я одними губами. — Развод — значит, развод.