Долгорукий

Столица лежала у его ног.

Долгорукий стоял у панорамного окна, заложив руки за спину, и смотрел на город, который он спас. Двадцать третий этаж Дома Правительства, угловой кабинет с видом на Соборную площадь и главные артерии столичных проспектов. Отсюда, сверху, всё выглядело так, как должно было выглядеть — огни горят, машины ползут по улицам и дымят трубы заводов на горизонте.

Империя дышала. Пусть хрипло и натужно, но дышала.

На столе за его спиной громоздились папки со сводками. Северцев принёс их час назад и удалился, понимая, что Князю нужно время побыть наедине с цифрами. Долгорукий изучил каждую строчку, график и сухую колонку статистики. С каждой страницей он чувствовал, как в груди разрастается чувство удовлетворения.

Это был настоящий, выстраданный триумф.

Логистика восстановлена на семьдесят процентов. Заводы работают в две смены, несмотря на отток персонала. Продовольственные склады заполнены на месяц вперёд. Преступность упала втрое после первых показательных арестов. Рейтинг доверия к регенту — Долгорукий усмехнулся, вспоминая эту цифру — вырос до восьмидесяти двух процентов.

Восемьдесят два. Малинины за всё своё правление не поднимались выше шестидесяти.

Он отвернулся от окна и прошёлся по кабинету, разминая затёкшую спину. Шестьдесят лет давали о себе знать — суставы ныли, колени скрипели, но голова оставалась ясной, а воля твёрдой. Этого было достаточно.

Исход аристократии, который две недели назад казался катастрофой, обернулся благословением. Слабаки, трусы и паразиты сбежали сами, избавив его от необходимости вычищать их руками. Они забрали свои деньги и бесполезные интриги, оставив страну тем, кто действительно хотел её спасти. Спасительное кровопускание — именно так это выглядело теперь, в свете сводок и отчётов.

Долгорукий остановился у стола и взял в руки одну из папок — жилищная программа. За неделю распределено больше двух тысяч квартир среди работников, которые остались на постах. Водители, врачи, инженеры, логисты — люди, которые тянули на себе страну, пока элита бежала. Теперь они жили в пентхаусах и особняках, брошенных беглецами. Справедливость, простая и понятная каждому.

Народ славил его за это. Не Малининых, которые сидели на троне веками и не сделали ничего. А его, Долгорукого, который пришёл и навёл порядок.

Самое смешное было в том, что часть этих беглецов возвращалась. Их просто не приняли в эдеме. В основном пострадали чиновники и теперь эти чиновники переезжали в квартирки тех, кому он своим указом выделил конфискованное жилье. Переезжали и шли на работу. Да, все эти паразиты теперь работали.

Он положил папку на место и снова подошёл к окну.

Малинины. Древняя династия, чья кровь якобы давала право на власть. Его род служил им множество лет — верно, преданно, не задавая вопросов, но что они сделали за это время? Проедали казну, интриговали, позволяли паразитам у власти растаскивать страну по кускам. У них не хватало воли на решения, которые он принял за две недели.

Теперь же последний из них сидел в Эдеме, под крылом у Воронова, и называл себя «кризис-менеджером».

Долгорукий скривился от этого воспоминания. Александр Малинин, мальчишка, который сбежал к врагу и думает, что за это его можно простить. Кровь — не молоко, её не разбавишь. Он остаётся Малининым, а значит, рано или поздно станет знаменем для всех, кто захочет оспорить новый порядок.

Но это потом. Сначала — Воронов. Сначала — надо выжечь гнойник, который разрастается и переманивает к себе половину работоспособного населения.

Долгорукий смотрел на огни Столицы и чувствовал себя архитектором. Он действительно выстроил систему, которая работала. Он удержал падающее «небо» голыми руками. И он доведёт дело до конца, чего бы это ни стоило.

Дверь отворилась, и в кабинет вошёл полковник Громов.

Начальник столичной гвардии был человеком под стать своей должности — широкоплечий, с квадратной челюстью и взглядом похожим на ствол пулемёта. Сорок пять лет, двадцать из них в силовых структурах.

Громов остановился в трёх шагах от стола и вытянулся по стойке смирно. В руке он держал планшет с отчётом.

— Ваша Светлость. Сводка по операции «Чистые улицы».

Долгорукий кивнул, не отходя от окна.

— Докладывай.

— За последние семь суток задержано две тысячи триста сорок два человека. — Громов говорил чётко, рублеными фразами. — Спекулянты, мародёры, чёрные перекупщики. Отдельным списком — сто семнадцать чиновников среднего и высшего звена, уличённых в саботаже и хищении гуманитарных грузов.

— Доказательная база?

— Железная. Документы, свидетельские показания, в ряде случаев — записи камер наблюдения. Трибунал отработает без осечек.

Долгорукий повернулся к полковнику. Громов стоял неподвижно, как статуя, но в глазах читался вопрос.

— Говори.

Полковник на секунду замялся, потом спросил прямо:

— Изоляторы переполнены, Ваша Светлость. Ещё неделя такими темпами и сажать станет некуда. Готовить расстрельные команды?

Долгорукий смотрел на полковника, и тот выдержал взгляд — даже не дрогнул и не отвёл глаза. Хороший солдат, исполнительный. Готов выполнить любой приказ, не задавая лишних вопросов.

Но расстрелы — это признание собственной слабости.

— Нет.

Громов моргнул, но лицо осталось неподвижным.

— Слушаюсь. Какие будут указания?

Долгорукий отошёл от окна и сел за стол, сложив руки перед собой. Пальцы сплелись в замок — жест, который его подчинённые знали слишком хорошо. Князь принимал решение.

— Пуля стоит денег, полковник. Гильза, порох, работа оружейника, содержание расстрельной команды, последующее захоронение. Всё это — расходы. А Империя сейчас не в том положении, чтобы тратить ресурсы на мразь.

Он помолчал.

— Убивать их нерентабельно. Государству нужны рабочие руки, а не трупы. Конфисковать имущество до последней нитки. Квартиры, машины, счета, драгоценности — всё в казну, а самих на исправительные работы: шахты, карьеры и лесоповал. Пусть отрабатывают то, что украли у народа.

Громов кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение.

— Срок?

— Пока империя качается. — Долгорукий откинулся на спинку кресла. — Кто выживет и покажет себя получит шанс вернуться в общество. Кто нет — что ж, значит, не судьба.

Полковник щёлкнул каблуками.

— Будет исполнено, Ваша Светлость. Разрешите идти?

— Погоди.

Громов замер.

Долгорукий смотрел на него несколько секунд, изучая лицо, выправку, руки. Потом спросил:

— Что ты думаешь на счет моего приказа? Говори прямо.

Полковник ответил не сразу. Обдумывал слова, а может просто собирался с духом, чтобы сказать правду.

— Ваша Светлость. Расстрел — это быстро и просто. Любой дурак может подписать расстрельный список. Но заставить врага работать на государство, которое он обворовывал, — это сложнее. И больнее для него.

Долгорукий усмехнулся.

— Свободен, полковник.

Громов развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Долгорукий остался один. Он посмотрел на свои руки. Он не был мясником. Он строил систему, которая будет работать и после его смерти. Поэтому расстрелы — это хаос, а исправительные работы — это порядок.

Пусть мразь работает, да искупает вину потом и кровью. А он будет строить.

Северцев появился через двадцать минут после ухода Громова.

Секретарь выглядел бледнее обычного, и в руках у него был не планшет, а запечатанный конверт с эмблемой, которую Долгорукий узнал сразу. Стилизованный глобус в паутине меридианов — корпоративная печать Консорциума.

— Срочная депеша от господина Смита, Ваша Светлость. Курьер ждёт ответа.

Долгорукий забрал конверт и жестом отпустил секретаря. Подождал, пока дверь закроется, и только тогда сломал печать.

Внутри лежал один лист с напечатанным текстом и рукописной припиской внизу. Долгорукий поднёс его к свету и начал читать.

С каждой строчкой уголки его губ ползли вверх.

Группа Рейнхарда разгромлена. Пятнадцать лучших боевых магов Консорциума, элита элит, гордость корпоративной машины уничтожена — они обломали зубы о технику Эдема и едва унесли ноги. Имеются потери в живой силе, потери в оборудовании, полный провал первичной фазы операции. Смит писал об этом сухим канцелярским языком, но между строк сквозило то, что Долгорукий хотел увидеть больше всего.

Корпоративные ублюдки испугались.

Они пришли сюда, уверенные в собственном всесилии. Пришли с деньгами, технологиями и наёмниками, которые якобы не знали поражений. Они смотрели на него, как на туземного вождя, которому нужно кинуть горсть бус в обмен на золото. Обещали голову Воронова на блюде, требовали концессии и рынки, торговались за каждый процент.

И вот теперь — вот теперь они приползли просить разрешения.

Долгорукий перечитал последний абзац. Смит запрашивал санкцию на активацию Плана Б. Биохимический гербицид, который должен был ударить по стене Эдема через сеть подземных энергетических каналов. Для этого требовался доступ к Главному Узлу лей-линий — древнему комплексу под Столицей, который охранялся имперской гвардией с незапамятных времён.

Они не могли туда попасть без его милостивого разрешения.

Долгорукий отложил письмо и откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе.

Вот тот момент, которого он ждал.

Консорциум казался неодолимой силой, которая двигала правительства и обрушивала экономики. Да только под этой блестящей оболочкой скрывались обычные люди. Они умели покупать и продавать, плести интриги и устранять конкурентов, но воевать по-настоящему, против того, кто не продаётся, — этого они не умели.

Воронов показал им это. Ткнул их носом в собственную беспомощность, и теперь они прибежали к нему, потому что больше бежать некуда.

Он держал самую могущественную корпорацию мира на коротком поводке. От этого понимания по телу разливалось тепло, похожее на первый глоток хорошего вина.

Долгорукий встал и подошёл к карте, которая занимала половину стены напротив окна. Эдем выглядел на ней крошечным зелёным пятном там — временное недоразумение, которое скоро будет исправлено.

Он усмехнулся про себя. Корпоративные крысы даже убивать предпочитали стерильно — своим подобием гербицида. Что ж, пусть льют свою отраву в корни Эдема и сушат то, что питает машины и магию Воронова. А когда Стена рухнет и защитники Эдема останутся без своего волшебного оружия — тогда придёт его черёд.

На них пойдет настоящая армия, а не кучка наёмников в краденных костюмах. Пойдет настоящая пехота, бронетехника и авиация. Он не побоится и войдёт в Эдем победителем, выволочет Воронова за шиворот на всеобщее обозрение.

А потом уже разберётся со Смитом и его хозяевами. Национализирует их активы здесь, конфискует технологии и вышвырнет за границу. Они думают, что используют его? Пусть думают. Грязную работу кому-то нужно делать.

Долгорукий вернулся к столу и взял перо.

Рукописная резолюция на полях письма:

«Разрешаю. Доступ к Главному Узлу открыт. Д.»

Размашистая подпись, которую знала вся Империя.

Он сложил письмо обратно в конверт и позвонил в колокольчик. Северцев появился мгновенно, словно ждал за дверью.

— Передай курьеру.

Секретарь взял конверт и исчез.

Долгорукий стоял у окна, глядя на ночную Столицу, и впервые за много недель позволил себе расслабиться.

Сейчас здесь только он и город. Он и Империя.

В углу кабинета стоял старинный буфет из морёного дуба — единственная личная вещь, которую Долгорукий привёз с собой из родового поместья. Он подошёл к нему, открыл дверцу и достал бутылку без этикетки.

Вино из подвалов Долгоруких. Последняя бутылка урожая, который собирали ещё при его отце.

Он берёг её для особого случая. Такого, как этот.

Штопор вошёл в пробку с мягким хрустом. Долгорукий налил вино в хрустальный бокал, наблюдая, как тёмно-красная жидкость заполняет сосуд.

Первый глоток обжёг горло и разлился теплом по груди.

Он подошёл к окну, встал так, чтобы видеть своё отражение в стекле, наложенное на панораму ночного города.

На него смотрел старик в дорогом костюме, с бокалом вина в руке, с огнями Столицы за спиной. Шестьдесят лет, седые волосы, глубокие морщины — и глаза, в которых горел огонь, не погасший за десятилетия службы. Он выглядел тем, кем себя чувствовал.

Хозяином.

Долгорукий поднял бокал, салютуя собственному отражению.

— За Империю, — сказал он негромко. — За тех, кто остался и кто выстоит несмотря ни на что.