Захаров заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя через лобовое стекло на открывшуюся картину. Агропромышленный комплекс раскинулся в низине между двумя холмами — каскад био-бассейнов, ряды теплиц под матовыми куполами, приземистые хозяйственные постройки из светлого камня. Вечернее солнце окрашивало воду в бассейнах в цвет расплавленной меди.

Он вышел из машины и обошёл её, чтобы открыть дверь Марине. Жена приняла его руку и выбралась наружу, щурясь от низкого света, в простом льняном платье и с волосами, собранными в узел на затылке.

Захаров вдохнул полной грудью. Воздух пах водой, нагретой землёй и чем-то травянистым — то ли кормовыми водорослями из бассейнов, то ли просто летом. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и закатал рукава.

От дома по тропинке шёл Брусилов. На нем были простые рабочие штаны, выцветшая рубашка, ботинки в земле. Загорел, обветрился, в уголках глаз залегли новые морщины, но двигался так же, как раньше — широким уверенным шагом человека, привыкшего командовать.

Они встретились на полпути. Рукопожатие вышло крепким и коротким.

— Платон.

— Паша.

Этого было достаточно.

Марина обняла Брусилова, и тот неуклюже похлопал её по спине — боевые генералы всегда терялись, когда женщины проявляли эмоции. Потом они пошли к дому втроём, и Захаров смотрел по сторонам, впитывая детали.

Бывшие солдаты в рабочих комбинезонах возились у бассейнов — проверяли датчики, регулировали подачу корма, снимали показания с панелей. Один из рабочих заметил Захарова, кивнул и вернулся к своему делу.

Утром Захаров читал сводки из Столицы. Система Долгорукого работала на фанатичном превозмогании — люди не спали сутками, рвали жилы и только этим удерживали страну от коллапса. Героизм как норма — самопожертвование как условие выживания.

А здесь система работала сама. Автоматика следила за бассейнами, дроны развозили корма, датчики контролировали температуру воды. Людям оставалось направлять процесс, а не тащить его на себе. Никому не нужно было становиться героем, чтобы дожить до завтра.

Захаров посмотрел на закат, догорающий за холмами. Два мира в нескольких сотнях километров друг от друга и пропасть между ними.

Дети выбежали из дома первыми.

Мальчик лет десяти и девочка помладше — оба загорелые, босые, с перепачканными коленками. Они повисли на отце, и Брусилов подхватил обоих, по одному на каждую руку, с той лёгкостью, которая выдавала привычку. Следом вышла жена — худая женщина с усталым лицом и добрыми глазами. Она вытирала руки о передник и улыбалась так, будто к ним приехала не чета генералов, а давно потерянная родня.

— Платон Сергеевич, — она подошла к Захарову и взяла его за руки. — Спасибо. За всё спасибо.

Захаров кивнул, не зная, что ответить. Он не любил благодарности — особенно такие, от которых сжималось горло.

Марина уже помогала накрывать на стол. Женщины нашли общий язык мгновенно, как это умеют только женщины, — и через минуту обе хлопотали у длинного деревянного стола во дворе, расставляя тарелки и переговариваясь вполголоса. Дети крутились рядом, таскали хлеб и зелень, получали шлепки по рукам и тут же лезли снова.

Они сели ужинать, когда солнце окончательно спряталось за холмами. Свечи в стеклянных банках бросали мягкие тени на лица. Еда была простой — рыба из собственных бассейнов, овощи с теплиц, свежий хлеб, молодое вино. Брусилов разлил по бокалам и поднял свой.

— За парней Артиста, — сказал он негромко. — За тех, кто вытащил наших.

Захаров поднял бокал.

Он помнил, как это было. Пока Брусилов обустраивался на ферме, пока его солдаты учились новому ремеслу, диверсанты Труппы уже работали в Столице. На голом профессионализме, без единого выстрела, они упаковали семьи высших офицеров и вывезли их из-под носа Долгорукого. Жён, детей, стариков-родителей — всех, кого можно было использовать для шантажа.

За два часа до того, как Князь отдал приказ взять их в заложники.

Брусилов узнал об этом уже здесь, в Эдеме, когда жена с детьми переступила порог его нового дома. Узнал и понял, что Воронов просчитал всё на два шага вперёд. Пока Империя только готовилась использовать его семью для давления на пленных, Эдем уже вывозил их в безопасное место.

Именно это купило преданность старого волка с потрохами.

— Следом и семьи солдат подтянулись, — сказал Захаров, отпивая вино. — Артист работал без перерыва. Почти три тысячи человек вытащили.

Брусилов кивнул.

— Я был готов умереть за Империю, — сказал он тихо. — Но Империя была готова шантажировать меня семьей, чтобы я умирал послушнее. А Воронов их спас. Вот и вся разница.

Он допил вино одним глотком и поставил бокал на стол.

Женщины увели детей спать, и двор опустел.

Брусилов подбросил дров в мангал, и огонь взметнулся, бросая рыжие отсветы на их лица. Ночь опустилась на комплекс по-летнему. Тёплая ночь, с далёким стрёкотом цикад и запахом остывающей земли. Где-то в бассейнах плескалась рыба.

Захаров достал портсигар и протянул Брусилову. Тот взял сигару, покрутил в пальцах, прикурил от уголька из мангала. Захаров сделал то же самое. Несколько минут они просто курили молча, глядя на огонь, как умеют только старые солдаты — без неловкости и нужды заполнять тишину словами.

Брусилов разлил вино по бокалам. Второй графин за вечер.

— Хорошо сидим, Паша, — сказал Захаров, стряхивая пепел. — Но вот скажи мне одну вещь. Как ты, боевой генерал, умудрился так бездарно слить Легион под Стеной?

Брусилов прокашлялся, после чего затянулся глубже и выпустил дым в ночное небо.

— Пёр нахрапом, без разведки, как сопливый курсант, — продолжил Захаров. — Я все видел. Ты же сам себя в мясорубку загнал.

Огонь потрескивал, разбрасывая искры.

— А у меня был выбор, Платон? — Брусилов ответил устало. Было видно, что он много раз прокручивал этот разговор у себя в голове. — Сзади стоял Долгорукий и кланы. Генштаб, которому нужна была красивая картинка к утренним новостям.

Он отпил вина и поставил бокал на землю рядом с креслом.

— Я просил время на разведку. Мне сказали — некогда. Начинай штурм как можно скорее. Кланам видите ли нужен прорыв сегодня, а не через неделю. Рейтинги падают, народ ропщет, нужна победа.

Захаров молчал, слушал.

— Вот я и давил, — Брусилов смотрел в огонь. Пламя плясало в его глазах. — Гнал людей на Стену, зная, что вероятно половина не вернётся. Потому что если бы я отказался — меня бы сняли, поставили кого-нибудь посговорчивее, и он бы сделал то же самое, вот только хуже. Это конечно меня не оправдывает, тут и говорить нечего. Все же я был цепным псом больной системы, Платон. А больная система требовала крови. Вот и все.

Он затянулся сигарой и выпустил дым сквозь зубы.

— Знаешь, что самое поганое? Я ведь верил, что это необходимо, что мы защищаем Империю от чего-то страшного. А потом вдруг увидел как тут живут люди и понял, что… на самом деле гнал солдат на убой лишь ради того, чтобы кучка стариков в Столице могла и дальше сидеть на своих тронах.

Захаров стряхнул пепел в огонь.

— Ну теперь знаешь, — сказал он. — Это уже что-то.

Брусилов поднялся и ушёл в дом, а когда вернулся, в руках у него была старая карта с обтрёпанными краями. Он расстелил её прямо на земле у мангала, придавив углы камнями. Огонь бросил на бумагу неровный оранжевый свет.

На карте была изображена империя, от западных гор до восточных степей.

— Знаешь, я благодарен за всё это, — Брусилов обвёл рукой комплекс, бассейн, дом, мирно спящий под звёздами. — За покой, за семью в безопасности, за то, что могу просыпаться утром и не думать, скольких сегодня пошлю на смерть. Но я задыхаюсь, Платон.

Он опустился на корточки рядом с картой и провёл пальцем по знакомым контурам.

— Я воин. Сорок лет в строю, и единственное, что я умею делать по-настоящему хорошо — это воевать. А тут я словно рыбовод. Слежу за датчиками, кормлю рыбу и считаю мальков. Полезное дело, нужное, не спорю, но…

Захаров затянулся сигарой и промолчал. Он понимал, о чём говорит Брусилов, потому что сам был скроен из того же материала. Некоторых людей война ломает, других — создаёт. Они с Брусиловым принадлежали ко второй категории. Мирная жизнь сидела на них как чужой мундир — вроде по размеру, а всё равно жмёт в плечах.

— Смотри сюда, — Брусилов ткнул пальцем в россыпь городов к северу от Столицы. — Без центральной власти в регионах началось Гуляйполе. Губернаторы сколачивают собственные банды из полиции и нацгвардии. Делят склады, устанавливают блокпосты на дорогах, обкладывают данью всех, кто везёт грузы через их территорию. Это феодализм, Платон. Чистый, феодализм начался, как в учебниках истории.

Он передвинул палец восточнее, к промышленным кластерам.

— А здесь ещё хуже. Заводы встали, потому что логистика рассыпалась. Люди сидят без зарплат. Начались голодные бунты, и местные царьки давят их со всей дури, потому что боятся потерять контроль. Кровь льётся каждый день, а толку — ноль.

Захаров смотрел на карту и видел то, о чём говорил Брусилов. Империя разваливалась на куски. Центробежные силы, которые Долгорукий худо-бедно сдерживал в Столице, на периферии уже сорвались с цепи.

— Люди там воют, Платон, — голос Брусилова стал тяжелее. — Я получаю письма. От бывших командиров и однополчан, которые остались там. Они спрашивают — когда? Когда Эдем придёт и наведёт порядок? Почему Воронов медлит? Почему не забирает их под свою руку?

Он выпрямился и посмотрел на Захарова в упор.

— Я знаю там каждого командира базы и начальника гарнизона. Каждого полковника и генерала, которые ещё не продались местным князькам. Они готовы сдать территории Эдему бескровно, под гарантию защиты. Им нужен только сигнал и тот, кому они поверят.

Захаров молча ждал продолжения, хотя уже знал, что услышит.

— Мне нужен приказ, — сказал Брусилов. — И мне нужен поручитель перед Лордом. Я хочу лично проехать по регионам и собрать их под знамя Эдема, пока стервятники не растащили страну окончательно. Ты можешь это устроить?

Захаров все смотрел в огонь, и Брусилов не торопил его с ответом.

Угли в мангале подёрнулись серым пеплом, но жар от них всё ещё шёл сильный. Где-то в темноте за бассейнами перекликались ночные птицы. Сигара в пальцах Захарова догорела почти до конца, и он машинально прикурил новую от тлеющего огарка.

— Добро, — сказал он наконец. — Нам нужны такие цепные псы на границах. Я поговорю с Лордом.

Брусилов кивнул и потянулся к графину, чтобы разлить остатки вина. Захаров заметил, как расслабились плечи товарища и разгладилась морщина между бровей. Старый волк получил то, что хотел и теперь мог снова дышать.

Они выпили молча, глядя на догорающие угли.

— Платон, — Брусилов заговорил первым. В его голосе появилась настороженность. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Воронов… Что он такое?

Захаров повернул голову и посмотрел на Брусилова. Тот сидел, уперев локти в колени, и смотрел в огонь с выражением человека, который долго откладывал важный разговор и наконец решился.

— Я ощущал это дважды, — продолжил Брусилов. — Один раз по видеосвязи, когда Люмис звонил ему. Второй — когда он принимал мою капитуляцию. И оба раза я чувствовал страх. Как будто стоишь на краю обрыва и смотришь вниз, а там — бездна. Ты ему служишь дольше моего. Так ответь… что он такое?

Захаров не ответил сразу. Он думал о том, как объяснить то, что сам понимал больше интуицией, чем разумом. О существе, которое носило человеческое лицо и человеческое имя, но человеком не было — и, возможно, никогда им не являлось.

— Он не политик, — сказал Захаров медленно, подбирая слова. — И не царь. Всё это — человеческие категории, а он в них не вписывается. Он как ледник, Паша. Движется медленно, но всё, что стоит на пути неизбежно стирает в пыль. Не от злобы, а просто потому что ледник движется, и ничто не может его остановить.

Брусилов слушал, не перебивая.

— Ему плевать на старую кровь и аристократические игры. Плевать на интриги и альянсы, на то, кто чей родственник и кто кому должен. Он смотрит на мир и видит то, чего мы не видим. Закономерности, связи, системы, которые он перестраивает под себя.

Захаров затянулся сигарой и выпустил дым в ночное небо.

— Я не знаю, откуда он взялся и сколько ему лет на самом деле. Но он точно не мальчишка Калев Воронов, я в этом уверен. Я не знаю, чего он хочет в конечном счёте, но уверен в одном — в этом гниющем мире, где всё разваливается и воняет, этот монстр единственный, кто может навести порядок. Не потому что он добрый или справедливый, а просто потому что он единственный, кому на это хватит силы.

— Значит, будем служить монстру, — сказал Брусилов наконец.

— Будем, — Захаров затушил сигару о край мангала и поднялся, разминая затёкшие ноги. — Так что готовься, Паша. Завтра идём на доклад.