Тюремная камера была маленькой, грязной и холодной. Анджали находилась здесь уже четвёртый день, и за всё это время ей дали лишь две сухие лепёшки и немного воды.

Но больше, чем голод и жажда, мучили воспоминания.

И совсем не о том, как её волокли по улицам Амравати. И не о том, как Майтри бежала следом, заливаясь слезами, крича надрывно, будто это её схватили гандхарвы-стражники и тащили на расправу.

– Ты сама виновата! – вопила Майтри, бросаясь на Анджали. – Ты бросила меня перед арангетрамом! А сейчас хотела совсем бросить! Хотела сбежать!

В конце концов стражникам надоели эти крики, и они грубо оттолкнули Майтри, отчего она упала, откатившись к стене.

Оглянувшись, Анджали увидела, как бывшая ученица поднимается, пошатываясь – растрёпанная, бледная при свете луны, похожая на демона-бхута, который появляется из темноты и уходит в неё.

И даже не воспоминания о допросах мучили Анджали. Пожалуй, она и не заметила ударов по пяткам, а испытание огнём, когда надели огненные браслеты на обе руки, пережила, словно дурной сон – стиснув губы и не пролив ни слезинки.

Танду сказал, что её любовь хуже смерти. После всего, что было… После того, что она сделала…

Впрочем, причина его ненависти была именно в том, что она сделала. Сначала малодушно предала его после смерти в Патале, живя с Шакрой в своё удовольствие. Потом соблазнила, лишив силы подвижничества. Словно своими руками отдала его богам, которые только этого и ждали.

Так что теперь всё получилось по закону дхармы. Кто нарушает карму, тот уничтожает всё благое в своей жизни.

Но что значит жизнь без него?.. Без Танду?..

– Дайте хотя бы увидеть её! – донёсся через маленькое окошко под потолком истошный крик Сахаджаньи. – Только посмотреть! Анджали, отзовись!

– Пошла вон, старая курица! – рявкнул кто-то из гандхарвов.

Анджали не отозвалась, хотя могла крикнуть в ответ.

Пусть все уходят. Пусть оставят её одну. В её печали, в её отчаянии.

– За такое преступление наказание – амокша, – услышала она разговор стражников уже за дверью.

– Амокша? – хмыкнул кто-то в ответ. – Где она, эта амокша?

– Вернётся царь и скажет своё слово, – уверенно произнёс первый стражник. – Богам ничего не стоит возродить амокшу. Боги всесильны!

– Приедет царь, и пощадит её, – вмешался третий голос. – Госпожа царица говорила об этом с дайвики Урваши. Об этом все шепчутся во дворце. Как будто царь позволит лишить себя любимой наложницы! Она так его ублажает, что…

Голоса стали тише, удаляясь и постепенно исчезая.

Анджали легла на подстилку из прелой соломы, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

Пощадит… накажет…

Какая теперь разница?

На пятый день заключения ей не принесли даже воды. Вряд ли забыли. Скорее всего, решили убить жаждой. Чтобы Шакра, и вправду, не помиловал.

Помиловал…Как будто у этого чудовища есть в душе что-то милостивое. Если он и пощадит, то только для того, чтобы потом измучить ещё сильнее.

Ночью Анджали не смогла уснуть. Хотелось пить, и она мучилась дурнотой, обняв себя за плечи и покачиваясь, из стороны в сторону.

Вдруг загремел засов снаружи, дверь распахнулась, и пленницу ослепил свет от факелов, что держали гандхарвы.

– Выводите её, – раздался властный голос госпожи Шакти, царицы и супруги Шакры.

Два гандхарва зашли в тюремную камеру, схватили Анджали за локти, заставили подняться, а потом потащили к выходу.

Щурясь от света, она рассмотрела царицу. Та стояла в окружении стражников, красивая, грозная, в богатом одеянии, расшитом павлинами. Совсем как во время суда над Шьяма-Мукхи. Только теперь на месте обвиняемой была она, Анджали.

Гандхарвы грубо поставили преступницу на колени перед царицей богинь, и та, взглянув на апсару сверху вниз, насмешливо спросила:

– Надеешься, что мой муж снова пощадит тебя?

Анджали не ответила. Даже тогда, когда её ударили концом палки между лопаток, заставив упасть ничком на каменный пол, к ногам богини.

– Поднимите, – велела царица. – Хочу видеть лицо этой преступницы.

Кто-то из гандхарвов намотал волосы Анджали на руку, потянул, заставляя пленницу поднять голову.

– Отвечай! – потребовала госпожа Шакти.

Анджали закрыла глаза, и это взбесило царицу ещё сильнее, чем прямой отказ говорить.

– На допросе ты сказала, что освободила преступников из амокши вместе со своим любовником, этим гандхарвом… – голос царицы дрожал от ненависти. – Как ты смогла заставить его? Он ничего не помнит!

На этот раз она получила ответ.

– Я жила в Патале, госпожа, вам это известно, – сказала Анджали безучастно. – Там научилась колдовству. Не такому искусному, как ваше, но кое-что умею.

– Замолчи! – крикнула царица и осеклась, поняв, что противоречит сама себе, то заставляя говорить, то приказывая молчать. – Значит, надеешься, что тебя пощадят? Думаешь, я это позволю?

– Делайте, что хотите, – ответила пленница с таким равнодушием, что царица на мгновение растерялась.

– Притворяешься, что тебе всё равно? – мрачно спросила она. – Что ж, продолжай притворяться. Разденьте её!

На преступнице и так оставалось совсем немного одежды – ткань повисла лохмотьями, едва прикрывая тело, но и её сорвали до последнего клочка.

– Теперь цепи, – велела царица.

Зазвенело железо, и на шею и запястья Анджали были надеты узкие металлические браслеты, от которых тянулись металлические звенья, спаянные между собой. Такие же браслеты с цепями надели на щиколотки. Длина цепей позволяла пленнице едва-едва передвигаться, переступая мелкими шажками, а руки невозможно было поднять выше пояса.

– Как тебе эти украшения? – спросила богиня с усмешкой. – Ничуть не хуже тех, что дарил тебе мой муж, верно?

Она приблизила губы к уху Анджали и произнесла, чтобы слышали лишь они двое:

– Тебя увезут на землю и бросят там в таком виде. Как думаешь, кто найдёт тебя первым – дикие звери или дикие люди?

– Хоть звери, хоть люди, – ответила Анджали. – Мне это безразлично