«Если вы случайно разбили градусник и ртуть раскатилась по щелям дощатого пола, не пытайтесь собрать ее веником или пылесосом — раскидаете ядовитые шарики еще дальше, сделаете только хуже. Советский человек знает: возьмите обычную медицинскую спринцовку или лейкопластырь, аккуратно соберите серебристые капли в стеклянную банку с водой, а место щедро обработайте крепким раствором марганцовки. Ядовитую заразу нельзя просто вымести, ее нужно изолировать и нейтрализовать химически. С ядовитыми людьми, решившими отравить вашу жизнь и покусившимися на ваших близких, поступать нужно точно так же: аккуратно собрать в герметичную тару и залить правильным реактивом».

Маленькие хитрости

Такси визжало лысой резиной на поворотах, подпрыгивая на колдобинах. Старая «Волга» дребезжала всеми своими железными внутренностями, но водитель, поймав мой безумный взгляд в зеркале заднего вида, жал на гашетку так, словно мы уходили от ядерного взрыва.

Ночной город проносился за окном смазанными желтыми пятнами фонарей. Внутри меня всё заледенело. Эмоции были отключены, загнаны в самый дальний угол сознания. Остался только голый, кристально чистый расчет оперативного работника, идущего на зачистку.

Они пошли по беспределу. Сорок человек с обрезами и арматурой против десятка моих пацанов, запертых в здании старого кинотеатра. Морозов и Зильбер решили, что могут купить уличную мразь и чужими руками стереть нас в порошок. Кабинетные крысы, возомнившие себя вершителями судеб. Они не понимали одного: нанятая за деньги шпана всегда ломается, когда сталкивается с теми, кто готов убивать не за рубли, а за своих братьев.

— Шеф, тормози за квартал до «Авангарда»! Во дворах! — бросил я таксисту.

Водитель ударил по тормозам. Машина клюнула носом и замерла в темной арке. Я бросил на сиденье обещанный полтинник и выскользнул в теплую летнюю ночь.

Воздух был душным, но я его не чувствовал. Я двигался бесшумно, перебежками от дерева к дереву, сливаясь с густыми тенями.

До бывшего кинотеатра оставалось двести метров. Звуки бойни долетели до меня раньше, чем я увидел само здание. Глухие удары металла о металл, звон бьющегося стекла, истошные крики и матерная брань.

Я подобрался к бетонному забору, ограждающему задний двор Центра. Выглянул из-за угла.

Картина была классической осадой. Перед парадным входом топталась часть толпы, но старые дубовые двери кинотеатра, которые мы недавно укрепили стальными полосами, держали удар. Кабан и Михан забаррикадировались там намертво.

Основная масса нападавших — человек двадцать пять — скопилась на заднем дворе. Они ломали железную решетку служебного входа. В свете тусклого фонаря я видел их перекошенные лица. Обычная лимита, заводская шпана, разбавленная десятком матерых уркаганов с наколками на пальцах. У некоторых в руках тускло поблескивали короткие стволы — обрезы охотничьих ружей.

— Давай, сука, навалились! — орал здоровенный детина в тельняшке, размахивая кувалдой. — Сейчас мы этих комсомольцев на ремни пустим! Зильбер за каждого убитого премию обещал!

Я достал из-за пояса ТТ. Оттянул затвор на миллиметр, проверяя наличие патрона в патроннике. Восемь граммов свинца, способных пробить рельсу.

Они кучковались у самой двери, мешая друг другу, опьяненные собственной безнаказанностью и численным превосходством.

Я не стал кричать «Стой, стрелять буду!» или взывать к их совести. Предупредительные выстрелы в воздух в таких ситуациях — это шанс для врага найти укрытие и открыть ответный огонь.

Я вышел из-за угла плавным, стелющимся шагом. Поднял пистолет. Двуручный хват. Плечи расслаблены, дыхание на полувыдохе.

Первая пуля ушла точно в правое колено детине с кувалдой.

Сухой, оглушительный в ночной тишине треск выстрела разорвал пространство. Детина дико, не по-человечески завизжал, когда девятиграммовая пуля раздробила его сустав в кровавую кашу. Он рухнул на асфальт, выронив кувалду.

Толпа вздрогнула и обернулась. Они ожидали увидеть наряд милиции, но увидели лишь одну темную фигуру, из ствола пистолета которой поднимался сизый дымок.

Я не дал им опомниться. Второй выстрел прошил бедро уркагану, который вскидывал обрез. Ублюдок кувыркнулся назад, его оружие грохнуло вхолостую, заряд дроби ушел в звездное небо.

— На пол, суки!! Мордой в асфальт!! — мой рык был подобен реву танкового двигателя.

Паника — вещь заразная. Когда толпа, уверенная в легкой победе, внезапно сталкивается с профессиональным, прицельным огнем на поражение, вся ее смелость улетучивается в секунду. Они не были армией. Они были стадом.

— Менты! Валим! У него волына! — истошно завопил кто-то из задних рядов.

Толпа дрогнула и брызнула в разные стороны, как тараканы от включенного света. Они бросали арматуру, цепи, топтали друг друга, пытаясь перелезть через забор.

Я сделал несколько быстрых шагов вперед, сокращая дистанцию. Третий выстрел ударил в бетонную стену в миллиметре от головы еще одного урки с обрезом, обдав его кирпичной крошкой. Тот взвизгнул, бросил ствол и рухнул на колени, закрывая голову руками.

— Стоять! Кто дернется — пуля в позвоночник! — ледяным тоном скомандовал я, подходя к раненым.

В этот момент задняя дверь Центра с лязгом распахнулась. Из темноты коридора, как два разъяренных медведя, вылетели Кабан и Михан. В руках у них были тяжелые стальные прутья. За ними, с перекошенным от ярости лицом, выскочил Витька Шуруп, сжимая пожарный топор.

Увидев меня с дымящимся ТТ в руках и валяющихся на земле нападавших, они замерли.

— Командир… — выдохнул Кабан, утирая заливающее глаза лицо. По его щеке текла струйка крови от прилетевшего в лоб камня. — Ты как вовремя, Гендос… Мы уж думали всё, оборону прорвут.

— Живы? — коротко спросил я, не опуская пистолет.

— Все целы. Штопор на втором этаже баррикаду из стульев держал, Джими аппаратуру спасал, — отчеканил Михан, тяжело дыша.

Я подошел к стонущему на асфальте детине с простреленным коленом. Пнул отброшенную им кувалду. Присел на корточки, упершись стволом ТТ прямо ему в переносицу. Металл обжег его потную кожу.

— Имя, — тихо произнес я.

— П-пошел ты… — прошипел он, корчась от боли.

Я перевел ствол чуть ниже и нажал дулом прямо на раздробленную рану.

Детина взвыл так, что на соседних улицах, наверное, проснулись собаки.

— Имя, гнида. И кто вас нанял. У тебя три секунды, потом я прострелю тебе второе колено, и ты всю жизнь будешь ползать под себя, — мой голос был абсолютно равнодушным. Я действительно был готов нажать на спуск.

— Сиплый! Меня кличут Сиплый! — заверещал он, глотая слезы. — Мы с Перово! Нам бабки занесли! Мужик холеный, при деньгах, сказал, что вы тут беспредельщики, и надо вас выжечь! Композитор какой-то, в вельветовом пиджаке! Зильбер его фамилия!

— Зильбер, — кивнул я, убирая ствол от его лица. — А кто второй?

— Сопляк какой-то с ним был! Комсомольский значок на лацкане, костюмчик импортный! Морозов вроде! Они пять сотен отвалили авансом, еще пять обещали после того, как мы тут всё в пепел превратим!

Я выпрямился. Пазл сошелся окончательно. Кабинетные крысы перешли черту. Они решили, что могут играть в мафию.

— Кабан, Михан. Вяжите этих троих подранков. Затащите в подвал, перевяжите им дырки, чтобы кровью не истекли. Заприте в щитовой.

— А с остальными что, Ген? Они ж разбежались! — Шуруп нервно оглядывался на темные кусты.

— Пусть бегут. Они донесут до своих шакалов весть о том, что на Каширке стреляют на поражение. Больше ни одна тварь сюда не сунется.

Я спрятал пистолет за пояс.

— Витя, звони с автомата Смирнову. Скажи код: «В подвале трубы прорвало. Нужна аварийка. Срочно». Он пришлет людей, они упакуют этих утырков тихо и без протоколов. Огнестрел повесят на внутренние разборки банд.

— А ты, командир? — нахмурился Серега, чувствуя мою ледяную отрешенность. — Ты куда сейчас?

— Я? — я поправил воротник куртки, стряхивая с него невидимую пылинку. — А я пойду заниматься музыкальной критикой. Буду объяснять одному композитору, что его ноты фальшивые, а карьера — закончена.

Я развернулся и зашагал прочь от здания. Гнев, который бушевал во мне час назад, когда я звонил Шурупу, сейчас переплавился в холодный, вязкий кусок льда.

Они пришли убивать моих детей. Мою Гвардию. Мою семью.

За такое не пишут докладные записки в ЦК. За такое ломают хребты.

Дом на Котельнической набережной, где обитал Аркадий Зильбер, был настоящим символом сталинского ампира и советского номенклатурного шика. Шпили, лепнина, гранитные подъезды и консьержки, знающие всех жильцов в лицо. Пробраться туда незамеченным было сложно, но для человека, который вскрывал правительственные дачи в Жуковке, это была задача для первоклассника.

Я обошел высотку со стороны двора. Время близилось к четырем утра. Город спал мертвым сном.

Черный ход, через который обычно выносили мусор и заносили продукты, был закрыт на обычный навесной замок. Пять секунд работы отмычкой — и я внутри.

Тихо, как тень, я скользнул по черной лестнице на четвертый этаж. Квартира номер сорок два. Двойная, обитая толстой кожей дверь с медными заклепками.

Я присел на корточки, прислушался. Внутри было тихо.

Достал из кармана небольшой стальной ломик-фомку и флакон с оружейным маслом. Обильно смазал петли и язычок замка. Затем вставил щуп в скважину. Замок был дорогим, импортным, но его механика подчинялась всё тем же законам физики. Через минуту в механизме глухо щелкнуло.

Я плавно нажал на ручку. Дверь открылась без единого звука.

Я шагнул в квартиру, закрыв за собой засов.

Запах дорогого французского парфюма, коньяка и табака ударил в ноздри. Просторная прихожая, огромная гостиная с роялем (не тем, который мы сбросили на его машину, а новеньким, полированным), персидские ковры на полу. Композитор жил на широкую ногу, приворовывая чужие таланты.

Дверь в спальню была приоткрыта. Оттуда доносился мощный, раскатистый храп.

Я бесшумно вошел в спальню. Зильбер спал на огромной двуспальной кровати, раскинув руки. Одет он был в роскошную шелковую пижаму. Лицо блестело от пота, рот приоткрыт. На прикроватной тумбочке стоял недопитый бокал коньяка и лежала распечатанная пачка «Мальборо». Он явно праздновал грядущую победу. Был уверен, что в этот самый момент мой Центр полыхает, а мои парни истекают кровью на асфальте.

Я достал из-за пояса ТТ. Снял с предохранителя.

Подошел к кровати. Взял с тумбочки бокал с остатками коньяка и резким, безжалостным движением выплеснул янтарную жидкость прямо в потную физиономию композитора.

Зильбер захлебнулся, дико всхрапнул и подскочил на кровати, протирая залитые алкоголем глаза.

— Что за… Кто здесь⁈ — завизжал он спросонья, пытаясь нащупать очки.

Я наклонился к нему, и холодный металл пистолетного ствола жестко уперся ему точно между глаз.

Зильбер замер. Его зрачки сузились до размера булавочных головок, сфокусировавшись на черном зрачке дула. Воздух с шипением вырвался из его легких. В нос ударил резкий запах страха — мочевого пузыря, не выдержавшего ужаса. Композитор обмочился прямо в шелковую пижаму.

— Доброе утро, маэстро, — мой голос был тихим, ласковым и от этого еще более жутким. — Пришел за гонораром. Концерт на бис прошел успешно.

— М-Мордов… — просипел он, трясясь так, что задрожала массивная кровать. — Т-ты… Как ты сюда попал? Охрана… Милиция…

— Твои наемные гопники сейчас лежат в лужах собственной крови и дают показания людям из КГБ, Аркадий Борисович, — я чуть сильнее надавил стволом на его переносицу, заставляя его вжаться затылком в спинку кровати. — Они сдали тебя и Морозова со всеми потрохами. Вы наняли вооруженных бандитов для нападения на комсомольский Центр. Вы знаете, что это такое в Советском Союзе? Это терроризм. Статья пятьдесят восьмая. Расстрел.

Зильбер зарыдал. Настоящими, жалкими слезами стареющего труса, который вдруг осознал, что его связи в Минкульте не спасут его от пули в затылок.

— Геночка… Гена, мальчик мой! — заскулил он, пытаясь сложить руки в умоляющем жесте. — Это всё Морозов! Это он меня подбил! Он сказал, что у него всё схвачено в горкоме, что мы просто вас припугнем… Я не хотел крови! Я же человек искусства!

— Человек искусства не нанимает ублюдков с обрезами убивать детей, — процедил я сквозь зубы. Я взвел курок. Сухой, металлический щелчок прозвучал в тишине спальни как раскат грома.

Зильбер зажмурился и тонко, по-бабьи заверещал.

— Я всё отдам! Забирай деньги! Забирай аппаратуру! Я напишу отказную от ваших песен! Я уеду из Москвы! Только не убивай, прошу тебя! У меня сердце слабое!

Я смотрел на эту жалкую, дрожащую биомассу, и мне было противно марать о него руки. Убивать эту гниду было слишком большой честью для него. И слишком грязным пятном для меня. Смерть избавила бы его от позора. А он должен был жить с этим позором каждый день.

Я плавно спустил курок, удерживая боек пальцем. Опустил пистолет.

— Ты будешь жить, Зильбер. Но твоя жизнь изменится.

Я отошел на шаг, оглядывая его роскошную спальню.

— К утру ты напишешь чистосердечное признание. Подробное. Как ты воровал чужие песни. Кому и сколько заносил взяток на радио. И главное — как Стас Морозов заставил тебя участвовать в организации вооруженного налета на Молодежный Центр. Ты опишешь каждый шаг, каждую переданную копейку.

Я подошел к столу, взял ручку и стопку нотной бумаги, бросил ему на одеяло.

— Пиши. У тебя десять минут. Если в тексте не будет хоть одной запятой, доказывающей вину Морозова, — я вернусь. И в следующий раз я не буду разговаривать.

Зильбер схватил ручку. Он писал, рыдая, размазывая слезы и сопли по бумаге, исписывая лист за листом. Он сдавал всех: своих подельников в министерстве, Морозова, директоров концертных залов. Он выворачивал свою грязную душу наизнанку, лишь бы спасти свою жалкую шкуру.

Я забрал исписанные листы. Спрятал во внутренний карман.

— Завтра ты идешь в поликлинику. Оформляешь себе инвалидность по состоянию здоровья. Уходишь на пенсию. И чтобы я больше никогда, ни в одном эфире, ни на одной пластинке не видел твоей фамилии. Ты исчезаешь из культурной жизни страны. Ты понял меня, маэстро?

— Понял… Я всё понял, Гена… Я больной человек… Я исчезну…

Я развернулся и вышел из квартиры, даже не оглянувшись на скулящего на мокрых простынях композитора. Половина дела была сделана.

Теперь оставалась вторая половина. Станислав Морозов. Человек из ЦК ВЛКСМ.

Мажора из ЦК я нашел под утро. Он жил в элитном ведомственном доме на Кутузовском проспекте. Пробраться к нему было сложнее, консьержи там не спали.

Но я не собирался вламываться к нему в квартиру. Это был не его стиль. С Морозовым нужно было говорить на его языке — языке аппаратного ужаса.

Я дождался его на подземной парковке, куда он спустился в восемь утра, чтобы сесть в свои служебные «Жигули». Одетый с иголочки, свежий, благоухающий лосьоном после бритья. Он был уверен, что ночью его проблема была решена, и сейчас он поедет на работу праздновать победу.

Я вышел из-за бетонной колонны и преградил ему путь к машине.

Морозов замер. Ключи выпали из его холеных пальцев и со звоном ударились о бетонный пол. Его лицо перекосило от смеси удивления и первобытного ужаса.

— Ты… Мордов? — он попятился, его спина вжалась в холодную стену. — Почему ты здесь?

Я неторопливо подошел к нему. Достал из кармана пачку исписанных листов — признание Зильбера. Развернул их и сунул ему прямо под нос.

— Читай, Стасик. Читай внимательно. Твой подельник оказался очень плодовитым писателем. Тут статья на двадцать лет с конфискацией имущества. Организация вооруженного нападения, финансирование криминалитета, коррупция в рядах ЦК ВЛКСМ.

Морозов пробежал глазами по строчкам. Его колени подогнулись, он медленно сполз по стене, оседая на корточки прямо в своем дорогом костюме.

— Это ложь… Он всё врет! Я ничего не организовывал! Я только просил их припугнуть вас! Я не знал про обрезы!

— Это ты будешь рассказывать следователю КГБ на Лубянке, Стасик. Мои ребята сейчас как раз передают майору Смирнову тех упырей, которых ты нанял. Они уже поют хором, называя твою фамилию.

Я присел перед ним на корточки. Взял его за аккуратный, шелковый галстук и слегка потянул на себя.

— Ты думал, что можно играть в гангстеров, прикрываясь корочкой ЦК? Ты думал, что жизнь — это шахматы, где пешки можно просто смахнуть с доски? Ты ошибся, мальчик. Пешки иногда оказываются с зубами.

— Что… что ты хочешь? — прошептал он, глотая слезы. Весь его лоск испарился. — Денег? Забирай всё… Мою машину, квартиру… Гена, не губи! У меня отец в министерстве, он меня убьет, если узнает!

— Мне не нужны твои грязные деньги, Морозов, — я брезгливо отпустил его галстук. — Мне нужно, чтобы ты исчез.

Я встал, глядя на него сверху вниз.

— Сегодня ты приходишь на Старую площадь. Кладешь на стол заявление об увольнении по собственному желанию. Пишешь, что осознал свою идеологическую несостоятельность. И уезжаешь из Москвы. Куда угодно. Хоть в ту самую Тюмень, куда ты путевки продавал. Если я узнаю, что ты остался в столице или пытаешься кому-то мстить… эти бумаги лягут на стол Александру Николаевичу Шелепину. А он с такими, как ты, не разговаривает. Он их стирает в пыль.

Я бросил на пол перед ним копию одной из страниц признания Зильбера.

— Время пошло, комсомолец.

Я развернулся и зашагал к выходу с парковки. Позади меня оставался раздавленный, сломанный человек, чья карьера закончилась так же быстро, как и началась.

Выйдя на залитый утренним солнцем Кутузовский проспект, я полной грудью вдохнул свежий, еще не успевший нагреться воздух.

Война была выиграна. На всех фронтах. Моя Гвардия доказала, что она непобедима. Я уничтожил угрозу, даже не прибегая к помощи своих высоких покровителей. Я сделал это сам, защитив свой дом и своих людей.

Вечером того же дня я стоял у дверей своей комнаты в общаге. Смыл с себя запах крови, пороха и страха. Надел чистую рубашку.

Постучал в соседнюю дверь.

Шуруп открыл мне, потирая глаза. Он выглядел уставшим, но счастливым.

— Генка… Мы их уделали, да? Менты, которых Смирнов прислал, тех троих из подвала забрали. Сказали, оформят по полной программе.

— Уделали, Витя. Уделали, — я тепло улыбнулся и потрепал его по плечу. — Иди спи, радиотехник. Ты заслужил.