«Если медный таз для варки варенья или любимый бабушкин мельхиоровый подстаканник потемнели от времени и покрылись зеленоватым налетом, не пытайтесь скрести их песком или жесткой щеткой — только испортите вещь, оставив глубокие царапины. Советская хозяйка знает: достаточно сделать густую кашицу из обычной поваренной соли и столового уксуса. Нанесите эту смесь на потемневший металл мягкой тряпочкой, оставьте на десять минут, а затем смойте теплой водой. Металл засияет первозданным блеском. Ржавчину и застарелую грязь, будь то накипь на чайнике или бюрократическая плесень в министерстве, всегда нужно вытравливать правильной химической реакцией, а не тупой физической силой».

Маленькие хитрости

Июль тысяча девятьсот семьдесят первого года обрушился на Москву тяжелым, влажным зноем. Плавился асфальт, превращаясь в вязкую черную смолу, в которой намертво вязли каблуки женских туфелек. Липы отцветали, роняя на тротуары липкие, сладковато пахнущие цветы. Город дышал тяжело, словно астматик, пробежавший стометровку.

Мои «красные ящики», расставленные по заводам района, уже начали давать первые, робкие плоды. Мужики на местах поняли, что «Прямой канал» работает.

Душным июльским утром я стоял в цеху автокомбината. Того самого, где директор Скворцов еще месяц назад брызгал слюной, сопротивляясь нашему нововведению.

Сейчас Скворцов стоял передо мной, обильно потея в своей рубашке с коротким рукавом, и смотрел на распечатанный листок бумаги с таким выражением, будто это была выигрышная облигация ДОСААФ на автомобиль «Волга».

— Геннадий Семенович… — директор промокнул лысину носовым платком. — Это же феноменально! Слесарь Петухов из третьего бокса… Алкаш алкашом, мы его увольнять собирались в августе за пьянку. А он в ящик бумажку кинул. Предложил схему перепрессовки тормозных колодок на ЗИЛах с использованием старых матриц от тракторов. Мы вчера проверили. Гена… Товарищ Мордов! Это экономит нам тридцать процентов фонда запасных частей! Тридцать! Мы план третьего квартала закроем к началу августа!

Я стоял, скрестив руки на груди. Вокруг ревели двигатели, пахло соляркой и горячим металлом. Кабан, официально числящийся здесь, стоял у меня за спиной, довольно скалясь.

— Я рад, что ваш слесарь-алкаш оказался полезнее всего вашего конструкторского бюро, товарищ Скворцов, — сухо констатировал я. — Петухов свою премию в сто рублей получил?

— Вчера выдали! В кассе, наличными, под расписку! — закивал директор. — Он от радости даже пить бросил, побежал жене стиральную машину покупать. Я вам скажу, у нас в цехах мужики теперь по вечерам не в домино режутся, а чертежи на коленке рисуют. Ящик ваш по швам трещит от бумажек.

— Это хорошо, — я неторопливо прошелся вдоль линии, где суетились рабочие. — Экономика должна быть экономной, как сказал бы один деятель. Но мы здесь не для того, чтобы вы только премии за перевыполнение плана в министерстве получали.

Я резко развернулся. Взгляд мой потяжелел.

— Вы сэкономили государству и комбинату колоссальные средства, директор. Фонд предприятия пухнет. И куда вы собираетесь пустить эти излишки? На новые ковры в заводоуправление? На премию бухгалтерскому отделу?

Скворцов напрягся. Аппаратный инстинкт подсказал ему, что сейчас его будут брать за жабры.

— Ну как же… Есть разнарядки. Соцсоревнование. Передадим в фонд развития…

— Нет, — отрезал я. — Вы передадите это в фонд здоровья.

Я подошел к нему вплотную.

— Люди не роботы, Скворцов. Они работают в грязи, дышат выхлопными газами, рвут спины. Вы выжимаете из них соки, а потом они к пятидесяти годам зарабатывают язву и радикулит. И бухают от безысходности. Знаете что? Я буду поднимать вопрос о санатории.

Директор побледнел.

— Санатории⁈ Геннадий Семенович, помилуйте! Это же не меньше миллиона! Мы обычный автокомбинат, мы не министерство тяжелого машиностроения! Какой санаторий?

— Я не прошу у вас дворец в Гаграх, — мой голос лязгнул металлом. — Но база отдыха для ваших рабочих должна быть. Не палатки в лесу с комарами. Нормальная, добротная база в Подмосковье. С домиками, лодочной станцией, трехразовым питанием и медицинским кабинетом. Чтобы мужики могли на заслуженные выходные вывезти семью, порыбачить, подлечить суставы. Чтобы они чувствовали, что предприятие о них заботится, а не только требует план гнать.

Я достал из кармана блокнот.

— Я уже присмотрел участок под Рузой. Сосновый бор, река рядом. Оформляйте документы на выделение средств из фонда сверхплановой прибыли. Как инициативу трудового коллектива. Я обеспечу поддержку райкома комсомола и… — я сделал многозначительную паузу, — кураторов из ВЦСПС. Александр Николаевич Шелепин лично следит за тем, как расходуются средства от нашего эксперимента.

Упоминание «Железного Шурика» сработало безотказно. Скворцов вытер пот, который потек с удвоенной силой.

— База отдыха… В Рузе. Хорошо. Я сегодня же соберу профком. Подготовим смету. Вы правы, рабочим нужен стимул. Но…

— Вот и отлично. Зайду проверю на следующей неделе, — я хлопнул его по плечу так, что директор слегка присел. — И Петухову грамоту выпишите. Человек заслужил. Надо показывать, что мы верим в наш народ, а не только словами бросаться.

Мы с Кабаном вышли из душного цеха на улицу. Раскаленный асфальт ударил в лицо жаром.

— Ну ты, командир, даешь, — пробасил Серега, вытирая шею. — Базу отдыха из него вытряс! Мужики на комбинате на тебя теперь молиться будут.

— Молиться не надо. Надо, чтобы они понимали: государство — это не только кнут, но и нормальный пряник, — я закурил. — Ладно, погнали в Центр. У нас сегодня политинформация.

Вечером в бывшем кинотеатре «Авангард» гудел вентилятор, который Витька Шуруп собрал из списанных запчастей. Моя Гвардия сидела на матах, отдыхая после спаррингов.

Я включил радиоприемник. Диктор голосом, полным справедливого гнева, вещал о происках американского империализма.

— … Тайный визит Генри Киссинджера в Пекин свидетельствует о попытках правящих кругов США внести раскол в антиимпериалистический фронт…

Я сделал звук тише.

События развивались с пугающей скоростью. Девятого июля Киссинджер, советник Никсона по нацбезопасности, тайно прилетел в Китай. В моей памяти эта дата была выжжена каленым железом. Это был тот самый геополитический разворот, который навсегда изменит баланс сил в мире. Америка и Китай начинали сближение, дружа против Советского Союза. Холодная война вступала в новую, самую коварную фазу.

— Слышали? — я обвел взглядом своих парней. — Киссинджер в Пекине чаи гоняет.

Шуруп поправил сползшие очки.

— Ген, а нам-то что с того? Где Пекин, а где мы. У нас тут свои разборки. Вон, говорят, на рынке новые фарцовщики появились, дерзкие.

— Эх, Витя… — я тяжело вздохнул, садясь на усилитель. — Пекин — это не просто точка на карте. Это звоночек. Очень громкий звоночек. Америка поняла, что в лоб нас не пробить. Вьетнам они проигрывают. Поэтому они включают мозги. Они стравливают нас с китайцами. Они будут душить нас экономически. И если мы будем сидеть и радоваться, что у нас ракет больше, мы проспим тот момент, когда в наших магазинах пропадет нормальная колбаса, а за импортные джинсы молодежь будет готова продать Родину.

Я посмотрел на Давида, который задумчиво крутил барабанные палочки.

— Чтобы выжить в восьмидесятых и девяностых, нам нужна экономика, которая рвет западную на куски. Не только по выплавке чугуна, а по товарам для людей. По магнитофонам, по машинам, по шмоткам. А с этим у нас беда.

— И че делать? — насупился Михан. — Мы ж не министры. Мы пацаны с Каширки. Наше дело — район держать да музыку играть.

— Всё начинается с района, Михан. И с правильных идей, вложенных в правильные головы, — я посмотрел на часы. — Ладно. Сворачиваемся. У меня сегодня ночное рандеву. И не с девчонкой.

Встреча была назначена в Нескучном саду. Глубокой ночью.

Место идеальное. Тенистые аллеи, старые беседки, густые заросли сирени. Прослушать разговор на открытом воздухе, в движении, технически невозможно даже для параноиков из Пятого управления КГБ.

Александр Николаевич Шелепин приехал без кортежа. Обычная черная «Волга» осталась на Ленинском проспекте. В парк он вошел в сопровождении лишь одного человека — моего старого знакомого Олега Ивановича Баринова. «Глухой» шел чуть позади, сканируя темноту цепким взглядом оперативника СМЕРШа.

Шелепин, в легком плаще и надвинутой на глаза шляпе, выглядел как обычный московский интеллигент, вышедший подышать перед сном.

Я ждал его на аллее у Москвы-реки. Вода черным зеркалом отражала редкие фонари.

— Доброй ночи, Александр Николаевич.

— Здравствуй, Гена, — Шелепин кивнул. Мы пошли медленным шагом вдоль парапета. — Смирнов докладывал про твои «красные ящики» на заводах. Директора воют, парторги жалуются в ЦК на подрыв авторитета. Ты сломал им уютную вертикаль. Но… экономический эффект поразительный. За три месяца твои подопечные предприятия выдали сверхплановой экономии на два миллиона рублей. Госплан в шоке.

— Это только косметика, Александр Николаевич, — я засунул руки в карманы, вдыхая запах сырой речной воды. — Мы просто заклеили пластырем пробитую артерию. Ящики работают, потому что люди поверили, что их идеи кому-то нужны и за них платят наличными. Но на макроуровне это не спасет.

Шелепин резко остановился. Повернулся ко мне.

— Опять ты за свои пророчества, Мордов. Я вычистил МВД. Щёлоков сидит тише воды. Коррупционные потоки с юга перекрыты. Мы вливаем деньги в оборонку и тяжелую промышленность. Что тебе опять не так?

Я выдержал его тяжелый, давящий взгляд. Внутри меня закипала злость человека, который видит, как корабль идет на айсберг, а капитан радуется, что палуба чисто вымыта.

— Вы слышали про визит Киссинджера в Китай? — спросил я тихо.

— Разумеется. Политбюро анализирует ситуацию. Это неприятный демарш Никсона.

— Это не демарш. Это удавка на нашей шее, — я шагнул ближе. — Они создают экономический альянс, который оставит нас на обочине. Америка даст Китаю технологии. Они зальют мир дешевыми товарами. А мы будем гордиться ракетами, пока наши граждане стоят в очередях за чешской обувью и югославскими гарнитурами. Вычистить коррупцию мало! Нужно заставить экономику крутиться!

Я сделал глубокий вдох. Я собирался произнести слово, которое в СССР образца 1971 года звучало как ересь. Как измена Родине.

— Нам нужна конкуренция.

Слово повисло в влажном ночном воздухе. Баринов за спиной Шелепина чуть слышно хмыкнул, словно я только что при нем выругался матом в церкви.

Шелепин сузил глаза. Его лицо превратилось в каменную маску.

— Ты ходишь по очень тонкому льду, студент. Конкуренция — это волчий закон капитализма. У нас есть социалистическое соревнование. У нас есть план. Мы не будем стравливать советских рабочих друг с другом ради наживы. Это ревизионизм. За такие разговоры при Иосифе Виссарионовиче ты бы уже ехал в теплушке на Колыму.

— А при Леониде Ильиче мы приехали бы к тому, что через пятнадцать лет эта страна развалится! — я не сдержался. Мой голос сорвался на рык.

Я забыл о субординации. Я был полковником, кричащим на генерала.

— Ваше соцсоревнование — это фикция! Вымпелы и грамоты! Кому нужен ваш вымпел, если за него нельзя купить жене нормальные сапоги⁈ Вы посмотрите на наш автопром! Почему завод выпускает «Москвич», у которого через пару лет начнёт всё сыпаться? Да потому что за ним очередь на пять лет вперед! Директору плевать на качество! Ему не нужно бороться за покупателя. У него купят любое говно, потому что альтернативы нет!

Шелепин молчал, сжав челюсти. Он слушал.

— Вы думаете, я предлагаю вам капитализм? Нет! Я предлагаю вам здравый смысл, — я начал рубить воздух ладонью, вколачивая аргументы. — Оставьте тяжелую промышленность, оборонку, космос под жестким планом. Там конкуренция не нужна, там нужен приказ. Но всё, что касается товаров народного потребления — одежда, электроника, автомобили, еда — отпустите вожжи!

Я подошел к парапету, облокотился на гранит.

— Разделите монополии. Создайте два, три параллельных государственных треста, выпускающих, скажем, телевизоры. Дайте им госзаказ на базовый объем, а всё, что сверх того — пусть реализуют через хозрасчет. Пусть директор сам решает, какую премию платить инженеру за новую схему кинескопа. Пусть они дерутся за покупателя! Пусть тот трест, чьи телевизоры не ломаются через месяц, получает сверхприбыль, а тот, кто гонит брак — банкротится. Государственное, партийное банкротство! Со снятием директора и переводом его в грузчики!

Шелепин медленно достал из кармана портсигар. Долго вертел в пальцах папиросу, не прикуривая.

— Ты предлагаешь косыгинские реформы, доведенные до абсолютного, капиталистического цинизма, — наконец произнес он. Голос его был тихим, задумчивым. — Ты понимаешь, что если мы введем рыночные механизмы, мы породим безработицу? Неэффективные заводы закроются. Куда девать людей?

— Переучивать. Строить новые, высокотехнологичные производства. Это лучше, чем держать миллионы людей на дотациях, заставляя их имитировать работу и спиваться от бессмысленности своего труда! — я повернулся к нему. — Александр Николаевич. Америка и Китай скоро объединят усилия. Если мы не создадим гибкую, агрессивную экономику, мы проиграем Холодную войну. Мы проиграем ее не в космосе и не в ракетах. Мы проиграем ее на полках универсамов. Потому что когда человек видит, что его страна делает лучшие танки, но не может сшить нормальные джинсы — он перестает верить в систему.

В Нескучном саду крикнула какая-то ночная птица. Ветер с реки донес запах тины.

Железный Шурик, человек, которого боялась половина мира, долго смотрел на темную воду. В его мозгу сейчас сталкивались десятилетия марксистско-ленинской догматики и холодная, пугающая логика человека, пришедшего из руин этой самой системы.

Он был государственником. И он понимал, что старые методы буксуют.

— Государственно-монополистическая конкуренция под жестким партийным контролем… — пробормотал Шелепин, словно пробуя эту фразу на вкус. — Без частной собственности на средства производства, но с хозрасчетной свободой на реализацию сверхплана.

Он обернулся ко мне. В его глазах загорелся тот самый оперативный азарт, который делал его великим политиком.

— Это ересь, Мордов. Меня сожрут живьем идеологи из отдела Суслова, если я вынесу это на Политбюро в открытую.

— Значит, не выносите в открытую, — я пожал плечами. — Сделайте закрытый эксперимент. На уровне одного министерства. Или одной отрасли. Вы же председатель ВЦСПС. Вы можете инициировать «Новую форму социалистического стимулирования». Возьмите два завода одного профиля. Дайте им одинаковые стартовые условия и скажите: тот, чью продукцию раскупят быстрее и с меньшим процентом брака, получит право самостоятельно распределять пятьдесят процентов прибыли. Вы увидите, как они загрызут друг друга за качество.

Шелепин сломал папиросу в пальцах. Бросил крошево табака в урну.

— Напиши мне аналитическую записку. Подробную. С цифрами, с примерами. Без твоих дерзких словечек. Напиши сухим бюрократическим языком. Назови это… «Внедрение элементов соревновательного хозрасчета в условиях развитого социализма».

Он подошел ко мне вплотную.

— Я дам этому ход. Начну с радиоэлектронной промышленности. Если это сработает, Гена… Если мы сможем запустить этот механизм… Ты даже не представляешь, какую махину мы сдвинем с мертвой точки.

— Представляю, Александр Николаевич. Именно поэтому я здесь.

— Иди, — Шелепин кивнул. — Записка должна быть у меня через неделю. Передашь через Баринова.

Я развернулся и пошел по темной аллее. Спина была мокрой от пота. Я только что бросил в болото советской плановой экономики камень, который должен был вызвать цунами. Если мы запустим конкуренцию сейчас, в семьдесят первом, к восьмидесятым у нас будет экономика, способная противостоять китайскому чуду и американским корпорациям.

Но радость от геополитической победы оказалась недолгой.

Выйдя из парка на Ленинский проспект, я поймал такси. Мотор дребезжал, унося меня в сторону родной Каширки. Время близилось к двум часам ночи.

Я попросил шефа притормозить у круглосуточного дежурного телефона-автомата. Нужно было сделать контрольный звонок Шурупу в Центр. Пацаны дежурили там посменно, охраняя аппаратуру.

Бросил две копейки. Гудки.

Трубку сняли почти мгновенно.

— Алло! — голос Шурупа сорвался на визг. В трубке на заднем фоне стоял грохот, мат и звон бьющегося стекла.

— Витя! Что у вас там⁈ — я вцепился в эбонитовую трубку так, что побелели костяшки.

— Командир! Нас прессуют! — в голосе Витьки билась отчаянная паника. — Человек сорок! Все с арматурой, цепями! Они бьют окна! Кабан с Миханом держат центральные двери, но они лезут с черного входа! Генка, у них обрезы! Они сказали, что это за Зильбера и Морозова!

Связь оборвалась. В трубке зазвучали короткие гудки.

Я медленно опустил трубку. Сердце превратилось в кусок льда.

Стас Морозов. Мажор из ЦК ВЛКСМ. Композитор-мафиози Зильбер. Они не простили мне унижения. Они не простили мне подпольного рок-фестиваля и рухнувшего на капот «Волги» пианино.

Они поняли, что официально, через райком и проверки, меня не достать. Моя крыша слишком высока. И тогда они решили действовать по-другому. Они наняли улицу. Наняли тех самых остатков банд, которые мы вышвырнули с района. Заплатили им огромные деньги, чтобы те просто стерли наш Экспериментальный Центр с лица земли. Вместе со всеми, кто там находился.

Я выскочил из будки. Подлетел к таксисту. Бросил ему на панель красную десятирублевку.

— На Каширку. Гони так, словно за нами смерть гонится. Если успеем за пятнадцать минут — дам еще полтинник.

Водитель, увидев мои глаза, молча вдавил газ в пол. Старая «Волга» с воем рванула по ночной Москве, пролетая на красные светофоры.

Я откинулся на сиденье, доставая из-за пазухи свой припрятанный ТТ. Проверил обойму. Восемь патронов. Дослал патрон в патронник. Поставил на предохранитель.

Я слишком увлекся спасением макроэкономики СССР. Я забыл главное правило уличной войны: если ты не добил врага, он обязательно вернется с подкреплением и ударит в спину, когда ты смотришь на звезды.

Сорок человек с обрезами против моих пацанов.

«Держись, Гвардия, — стучало у меня в висках в такт колесам. — Держись. Командир уже в пути».

Лето семьдесят первого года обещало быть жарким. И этой ночью оно собиралось окраситься в красный цвет. Идеологические разговоры закончились. Начиналась бойня на выживание. Я щелкнул предохранителем, чувствуя, как холодная сталь пистолета успокаивает нервы. В такие моменты геополитика отходит на второй план. На первом плане остается только одно: спасти своих. Любой ценой. И пусть потом меня судят.