«Если вам нужно быстро и без шума открыть советский кабинетный замок, врезанный в шпонированную дверь, а ключа нет, не стоит бить ногой — оставите следы. Возьмите обычную плотную засвеченную фотопленку или кусок жесткого пластика от канцелярской папки. Просуньте в щель между косяком и дверью в районе язычка и плавно надавите вниз. Дверь откроется с тихим щелчком. Знание простых законов механики открывает любые кабинеты. Как, впрочем, и знание человеческих слабостей».

Маленькие хитрости

Март тысяча девятьсот семьдесят первого года ворвался в Москву звонкой, грязной капелью. Сугробы, которые еще неделю назад казались монолитными дотами, почернели, осели и превратились в чавкающую под сапогами кашу. Воздух пах сырым асфальтом, талым снегом и той неуловимой, пьянящей весенней тревогой, от которой у нормальных котов и студентов сносит крышу.

Но мне было не до весенних обострений.

Я сидел в своем уютном кабинетике в райкоме комсомола, закинув ноги в ботинках на казенный стол, и крутил в пальцах массивную перьевую ручку. Мой «Экспериментальный оперативный отряд» работал как швейцарские часы. Район Каширки вылизан до стерильности. Шпана ходила по струночке, уступает места старушкам в трамваях, а потом их же переводит через дорогу. Моя Гвардия во главе с Кабаном и Миханом обросла мясом, опытом и железной дисциплиной.

Нас уже пятьдесят человек, а это прямо-таки отряд, что ни говори!

Легальная крыша крепка. Светочка счастлива. Казалось бы, сиди, пей чай из граненого подстаканника, строй карьеру аппаратчика и жди, пока на грудь повесят очередной значок или ко лбу прилепят грамоту.

Но внутри меня, старого, битого жизнью полковника, просыпался глухой, сосущий голод. Тот самый голод хищника, который вычистил свой лес от мелких шакалов и теперь тоскливо смотрит на высокую гору, где жируют настоящие медведи.

Дверь кабинета открылась без стука. На пороге нарисовался (хрен сотрёшь) Игорь Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг ПТУ, а ныне — мой личный, ручной бюрократ.

Игорек выглядел взбудораженным. Его модный галстук сбился набок, глаза горели лихорадочным светом человека, который только что ухватил чёрта за бороду.

— Гена! — он захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. — Мордов, ты даже не представляешь, что я сейчас выбил! Это бомба! Это выход на Орбиту!

Я неторопливо убрал ноги со стола. Положил ручку.

— Дыши ровно, Игорь Ростиславович. А то гипервентиляция легких до добра не доведет. Какую орбиту ты там покорил?

Вельтищев подошел к столу, оперся на него дрожащими руками.

— На следующей неделе! Колонный зал Дома Союзов! Закрытый съезд передовиков профсоюзного движения и комсомольского актива! Там будет вся номенклатура! Министры, секретари ЦК! И я… я пробил выступление вашей группы!

Он торжествующе уставился на меня, ожидая, что я сейчас подпрыгну до потолка и брошусь долбить его в десны.

— Вы будете закрывать неофициальную часть! — продолжал вещать Игорек. — Минут на пятнадцать. Но, Гена! Это же Колонный зал! Акустика, элита! Только, умоляю, никаких твоих философских диверсий. Сыграйте что-нибудь бодрое. Про БАМ, про стройки. Вы же можете!

Я откинулся на спинку кресла. Мой мозг, натасканный на анализ оперативной обстановки, мгновенно выцепил из его словесного поноса главное.

Дом Союзов. Профсоюзы. Ступенька наверх!

— Игорь, — мой голос прозвучал тихо и вкрадчиво. — А кто курирует этот съезд? Кто председательствует?

Вельтищев отмахнулся.

— Ну кто-кто. Александр Николаевич Шелепин, председатель ВЦСПС. Железный Шурик, как его в народе кличут. Но он там просто свадебный генерал, Гена. Его звезда заходит! Говорят, что сам Леонид Ильич его задвигает на задворки. Нам важны те люди из ЦК комсомола, которые будут в зале, а вовсе не Шелепин… Шурик уже сбитый лётчик…

Я перестал слушать его щебетание. Внутри меня щелкнул тумблер боевого взвода.

Александр Николаевич Шелепин. Человек, который реформировал КГБ. Человек, который помог Брежневу скинуть Хрущева, а теперь сам оказался съеденным партийной бюрократией. Умный, жесткий, аскетичный. Настоящий государственник, запертый в золотой клетке профсоюзов.

В моем времени историки будут писать, что именно отстранение Шелепина и его «комсомольской группы» стало точкой невозврата, после которой СССР окончательно погрузился в вязкое болото Застоя, коррупции и геронтократии.

Брежнев и его старая гвардия боялись Железного Шурика до икоты. И правильно делали. Чуяли, что звездец им придёт, если Шелепин встанет во главе.

«Свадебный генерал, говоришь?» — мысленно усмехнулся я. — «Ну-ну. Посмотрим, сколько пороха осталось в пороховницах у старого гэбиста».

— Добро, Игорек, — я широко, открыто улыбнулся комсоргу. — Ты молодец. Организуй пропуска для пацанов и аппаратуры Джими. Сыграем так, что потолок в Доме Союзов осыплется.

Вельтищев с облегчением выдохнул:

— Только тексты! Гена, тексты покажи заранее!

— Обязательно, Игорь. Исключительно идеологически выверенный материал, — я подмигнул ему.

Подвал районного ДК встретил меня привычным запахом канифоли и сигаретного дыма. Моя команда была в сборе. Шуруп терзал струны баса, пытаясь подобрать сложную партию.

Давид разминал кисти, выбивая дробь по коленям. Мальчишка подтянулся под моим влиянием, стал лучше учиться. Его отец не нарадуется на успехи сына. А уж то, что он в группе играет — вообще было предметом зависти всех окрестных пацанов. Девчонки бросали записки едва ли не каждый день.

Слава Джими, обложившись бобинами, паял какие-то штекеры.

— Гвардия, появилась тема, от которой снесёт крышу, — я бросил куртку на диван и подошел к микрофону. — На следующей неделе мы играем в Колонном зале Дома Союзов. Перед высшим партийным руководством.

Витька Шуруп поперхнулся и выронил медиатор. Давид замер с поднятыми палочками.

— В Колонном… зале? — просипел Витька. — Генка, ты гонишь! Нас же туда на пушечный выстрел не пустят! Мы ж не Кобзоны или Магомаевы!

— Пустят, Витя. Уже пустили.

Я взял свою электрогитару. Перекинул ремень через плечо.

— Слава, аппаратуру готовить по высшему классу. Чтобы ни одного фона, ни одного хрипа. Выжми из своих колонок максимум. Мы должны звучать так, как звучит надвигающийся шторм.

— Мэн, — Джими поправил круглые очки. — Мы там будем играть про марионеток? Нас же прямо со сцены в автозаки упакуют. Лет на двадцать без права переписки!

— Нет, Слава. Марионетки — это мелко. Там будут сидеть волки. Старые, тертые волки, которые прошли войну, лагеря и партийные чистки. Для них мы сыграем кое-что другое.

Я повернулся к пацанам.

— Это будет жесткая вещь. Маршевая. Без соплей. Запоминайте ритм.

Я ударил по струнам. Густой, тяжелый рифф разорвал тишину подвала. Я подобрал аккорды, которые в моем времени принадлежали группе «Кино». Но я утяжелил их. Сделал ритм стальным, рубящим.

— Вместо тепла — зелень стекла… — запел я, вкладывая в голос всю ту свинцовую тяжесть, которая накопилась во мне за две жизни. — Вместо огня — дым!

Из сетки календаря выхвачен день…

Пацаны подхватили. Они чувствовали музыку нутром. Мы репетировали до глубокой ночи, пока пальцы не стерлись в кровь. Я готовил свое звуковое оружие. Оружие, которое должно было пробить броню одного конкретного человека в этом зале.

Четверг. Дом Союзов.

Атмосфера была пропитана монументальным советским величием. Мрамор, хрустальные люстры весом в тонну, красные ковровые дорожки, поглощающие звуки шагов. За кулисами суетились артисты: хоры в народных костюмах, оперные певцы в строгих фраках.

И мы. В черных водолазках и строгих брюках. Никаких джинсов и патл. Мы выглядели почти как спецназ перед высадкой.

Кабан и Михан, которых я протащил под видом техников-грузчиков, стояли у пультов Джими, скрестив на груди пудовые руки. Они отсекали любых лишних людей.

Из зала доносились долгие, скучные речи. Пленум ВЦСПС шел по накатанной колее.

Я чуть отодвинул тяжелую бархатную штору и посмотрел в зал.

Партер был забит людьми в серых и синих костюмах. Блестели лысины, поблескивали стекла очков. А там, в правительственной ложе, сидел он.

Александр Николаевич Шелепин.

Ему было пятьдесят два, но выглядел он старше. Суровое, волевое лицо с глубокими складками у рта. Взгляд тяжелый, направленный куда-то сквозь сцену. Он сидел неподвижно, словно вырубленный из гранита. Вокруг него ощущалась зона отчуждения. Партийная номенклатура инстинктивно сторонилась бывшего председателя КГБ. Он был чужим на этом празднике надвигающегося Застоя. Волк Акела, который промахнулся…

— Готовность пять минут, — прошипел пробегающий мимо потный администратор с планшеткой.

Я повернулся к своим пацанам.

— Витя, Давид. Играем без эмоций. Лица каменные. Ритм держим как пулеметную очередь.

Закончил выступать какой-то академический хор. Раздались дежурные аплодисменты.

Конферансье, нервно сглотнув, вышел к микрофону.

— А сейчас… Музыкальный подарок от передовой комсомольской молодежи. Выступает самодеятельный коллектив… «Гром»!

Мы вышли на сцену.

Ослепительный свет софитов ударил по глазам. Зал встретил нас настороженной тишиной. Кто это такие? Почему не в костюмах с галстуками?

Я подошел к микрофону. Посмотрел прямо в правительственную ложу. На Шелепина.

Я не стал ничего говорить. Я просто кивнул Давиду.

Удар в рабочий барабан. Жесткий, как выстрел. И сразу — тяжелый, перегруженный басовый рифф.

Акустика Колонного зала приняла наш звук и многократно его усилила. Музыка не полилась — она ударила по ушам, по грудной клетке, заставляя вибрировать диафрагму.

Зал оцепенел. Партийные бонзы в первых рядах дернулись, словно их ударило током.

Я склонился к микрофону.

— Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне… — мой голос звучал низко, с угрожающей хрипотцой. Я пел знаменитую песню Цоя, но сейчас она обрела совершенно иной, зловещий политический смысл. — Нарисуй мне портреты погибших на этом пути…

Я смотрел на Шелепина. Железный Шурик перестал смотреть сквозь сцену. Он подался вперед. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, сжались.

— Покажите мне того, кто выжил один из полка… Но кто-то должен стать дверью! А кто-то замком! А кто-то ключом от замка!

Эта была песня про них. Про тех, кто выжил в сталинских чистках, кто прошел войну, кто делал революции в кабинетах, а теперь оказался заперт в комфортабельных клетках.

Слава Джими за пультом выкручивал звук на грань фола. Гитара стонала и рвалась наружу.

— Земля! Небо! Между землёй и небом — война!

Я видел, как в партере начинается паника. Какая-то тучная дама из райкома закрыла уши руками. Администраторы за кулисами метались, не понимая, что делать.

Вырубить свет? Оборвать концерт?

Но в ложе сидит Шелепин, и он слушает!

Никто не решился взять на себя ответственность. Обычная советская бюрократическая импотенция.

Мы закончили на одной мощной, пронзительной ноте, оборвав ее внезапно, словно перерезали кабель.

Абсолютная, вакуумная тишина упала на Колонный зал.

Никто не хлопал. Никто не свистел. Люди были в шоке. Это был ледяной душ.

Александр Шелепин медленно поднялся со своего кресла в ложе. Он смотрел на меня. Я смотрел на него.

Бывший председатель КГБ сухо, скупо ударил ладонью о ладонь. Три раза.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

И только после этого зал, подчиняясь инстинкту преклонения перед сильным, разразился неуверенными, скомканными аплодисментами.

Я снял гитару.

— Гвардия, сворачиваемся, — бросил я пацанам.

Мы ушли за кулисы. Там творился ад. Администратор бледнел и краснел, обещая нам все кары небесные. Игорек Вельтищев прятался где-то в недрах здания, понимая, что его карьере только что пришел конец.

— Серега, — я схватил Кабана за плечо. — Берите аппаратуру и валите через служебный выход. Ждите меня у машины. Джими, провода потом смотаешь. Уходите быстро.

— А ты, командир? — нахмурился здоровяк.

— А у меня аудиенция.

Я отвернулся и быстрым, пружинистым шагом направился вглубь коридоров Дома Союзов. Я знал, где находится зона для важных гостей. Знал по памяти своей прошлой жизни, когда сопровождал первых лиц государства.

Сотрудники Шелепина стояла у массивных дверей комнаты отдыха за правительственной ложей. Двое крепких парней в неприметных серых костюмах. Девятое управление КГБ. «Топтуны».

Я не стал прятаться. Вышел прямо на них.

— Стоять. Куда прешь? — один из охранников мгновенно преградил мне путь, его рука скользнула под пиджак.

— Передайте Александру Николаевичу, что гитарист хочет сказать ему пару слов. О ключах и замках, — спокойно произнес я, остановившись в двух шагах и держа руки на виду.

Охранник скрипнул зубами.

— Пошел вон, сопляк, пока я тебе гитару в одно место не засунул.

Дверь за их спинами приоткрылась. На пороге возник Шелепин. Он был без пиджака и галстука, в одной белой рубашке.

Он смерил меня рентгеновским взглядом. Глаза у него были холодные, выцветшие, но невероятно цепкие.

— Пропусти, Володя, — негромко приказал он сотруднику.

Чекист неохотно отступил. Я прошел в комнату отдыха.

Здесь пахло дорогим чаем и старым деревом. На столе стояла нетронутая тарелка с бутербродами.

Шелепин закрыл дверь. Повернулся ко мне.

— Смелая песня, молодой человек. И поступок смелый. Или просто глупый. Чего ты хочешь? Автограф? Или чтобы я тебя от милиции отмазал за хулиганство на сцене?

Я не стал играть в стеснительного комсомольца. Я выпрямил спину. Мой взгляд стал жестким, оценивающим. Я смотрел на него не как на небожителя, а как на равного. Как офицер на офицера.

— Александр Николаевич. Давайте без прелюдий. У нас мало времени. Давайте я сразу опишу то, что вижу? Вы сейчас сидите в ВЦСПС и наблюдаете, как старая гвардия Брежнева методично отрезает вас от реальных рычагов управления. На грядущем XXIV съезде они попытаются выдавить вас из Политбюро окончательно. А Суслова и Подгорного оставят для баланса.

Брови Шелепина дрогнули. Его лицо окаменело. В глазах мелькнула вспышка неподдельного, ледяного гнева. Откуда какой-то щенок в черной водолазке знает такие тонкости высшей партийной кухни?

— Кто тебя прислал? — его голос стал тихим, как шелест змеи. — Чья ты заготовка? Андропова? Или Щелокова?

— Я ничья не заготовка. Я сам по себе, — я сделал шаг к столу. — Я знаю, что ваша «комсомольская группа» разгромлена. Семичастный в отставке. Егорычев слит. У вас не осталось глаз и ушей на земле. Вы сидите в глухой информационной блокаде. Куда засунули Аджубея? А ведь он не абы кто!

Я оперся костяшками пальцев о стол.

— Я предлагаю вам свои услуги. И услуги моих людей. Мы вернем вам глаза и уши. Мы достанем компромат на тех людей из окружения Леонида Ильича, которые сейчас роют вам яму. Коррупция, левые доходы, связь с цеховиками. Вы дадите мне негласный допуск в кабинеты и прикрытие. А я дам вам папку, с которой вы выйдете на съезд и перевернете доску в свою сторону.

Шелепин долго, пристально смотрел на меня. В комнате было так тихо, что слышно было тиканье часов.

— С какой стати я должен тебе поверить? Ведь ты можешь быть простой подкладкой… Проверкой…

— Я сегодня похерил всю свою музыкальную карьеру только ради встречи с вами. Чтобы поговорить и обсудить всё. Я не прошу вас верить. Прошу вас только разузнать про меня, про Гену Мордова побольше. И если снова встретимся, то можем поговорить основательнее.

Он подошел к столу. Налил себе полстакана воды. Выпил.

— Ты сумасшедший. Тебе восемнадцать лет, парень. Ты хоть понимаешь, в какие жернова ты лезешь? За такие игры стирают в порошок. Закатывают в бетон. Не только тебя. Твоих родителей, твоих друзей.

— У меня нет родителей, Александр Николаевич. Я сирота из ПТУ-31. Мне терять нечего, — я криво усмехнулся. — А что касается жерновов… Я знаю, как их ломать. Я могу вскрыть любой кабинет. Я могу залезть в любой сейф. Мои люди преданы мне лично, а не системе. Вам нужны доказательства?

Я полез во внутренний карман куртки.

Дверь мгновенно распахнулась, в комнату ворвался охранник с пистолетом в руке.

— Спокойно, Володя, — Шелепин даже не шелохнулся.

Я медленно достал сложенный вчетверо тетрадный листок. Положил на стол.

— Это списки контрабандных поставок артели инвалидов «Красный кожевник». А также фамилии двух заместителей председателя горисполкома, которые получали с этого процент. Чекисты Андропова недавно взяли директора артели, Штерна. Но они не знают о тех, кто сидит выше. А я знаю.

Шелепин взял листок. Пробежал глазами. Его лицо осталось непроницаемым, но я видел, как побелели кончики его пальцев.

— Откуда у тебя это?

— Я лично сдал Штерна КГБ. Но кое-что из чёрной бухгалтерии оставил себе. Как входной билет в высшую лигу.

Бывший глава КГБ СССР положил листок на стол. Он посмотрел на меня с холодным уважением.

— И что ты хочешь взамен, Мордов? Власть? Деньги?

— Я хочу, чтобы эта страна не сгнила в болоте Застоя, — жестко, без пафоса ответил я. — Если Брежнев останется, через пятнадцать лет мы проиграем всё, что с таким трудом завоёвывали и созидали. Я хочу, чтобы у руля стояли жесткие, трезвые люди. Такие, как вы. А взамен… Взамен, когда вы вернетесь на вершину, моя структура станет вашей личной, независимой преторианской гвардией. Невидимой и всесильной.

Шелепин молчал. Для него это был шок. Человек, привыкший оперировать дивизиями и министерствами, получал предложение от уличного бойца. Но он был прагматиком. Он видел, что его время уходит. И странный, пугающий парень с гитарой мог стать соломинкой, за которую стоило ухватиться.

— Мне нужны факты на первого заместителя Щелокова, — тихо, не глядя на меня, произнес Шелепин. — И документальные подтверждения махинаций с хлопком по линии ЦК УзССР. Сможешь?

Я позволил себе скупую, хищную улыбку. Договор был заключен.

— Мне нужны адреса, графики работы охраны и план помещений. Остальное — дело техники.

— Иди, — Шелепин отвернулся к окну. — С тобой свяжутся. И Мордов… Если ты провалишься, я тебя не знаю.

— Как скажете, товарищ Шелепин.

Я развернулся и вышел из комнаты отдыха. Охранник в коридоре проводил меня злым, недоумевающим взглядом.

Я шел по красным ковровым дорожкам Дома Союзов к черному ходу. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Я только что сделал ставку в игре, где на кону стояла история целой империи.

На улице меня ждал наш обшарпанный УАЗик. Снег медленно падал в свете желтых фонарей. Кабан и Михан курили у капота, зябко кутаясь в куртки.

— Ну че, командир? — Серега бросил окурок в лужу. — Не повязали? Что там эти перцы из президиума?

Я открыл дверцу кабины. Взглянул на своих верных, надежных пацанов. Они еще не знали, что с этой ночи они больше не уличная дружина. С этой ночи они — спецотряд по ликвидации политического фундамента эпохи Застоя.

— Всё в порядке, гвардия. Концерт удался, — я усмехнулся. — Погнали на базу. Нам нужно готовить инструмент. И на этот раз не гитары. Нам нужны хорошие отмычки, фомки и много черного бархата.

Мотор взревел. Мы покатили по ночной, мокрой Москве. Весна семьдесят первого года обещала быть не просто теплой. Она обещала быть обжигающе жаркой. Я нажал на газ, уводя свой отряд в тень большой политики. Игра по-крупному началась.