Воздух заполнил камеру, вытесняя воду; были приняты меры по предотвращению биозагрязнения и проверке безопасности, и после вечного ожидания открылась внутренняя дверь. Все еще управляясь со скафандром Ленки, я выбрался в знакомую обстановку корабля. По сравнению с тем временем, когда я в последний раз видел эти панели и индикаторы, корабль находился в состоянии повышенной готовности. Включилось основное освещение, а диаграммы и индикаторы состояния показывали, что различные критически важные системы постепенно возвращаются к готовности. Основные системы жизнеобеспечения, первичная энергетика, подводные и подледные двигательные установки, космические двигатели — все это пробуждается от глубокого, осознанного сна. Было бы неплохо поторопиться, но корабль был головоломкой, которую требовалось собирать в нужной последовательности, шаг за шагом, иначе все рухнет. Ада знала это. Она не была самим кораблем, но, как хороший администратор, точно знала, с какими подчиненными разговаривать и как заставить их выполнять ее приказы.

Бело-голубое мерцание за окнами свидетельствовало о продолжающейся работе служебных беспилотников. Это мерцание стало немного реже, чем раньше, и я воспринял это как приятный признак того, что «ветви» ослабили свою хватку.

— Мы все на борту, Ада?

— Да, последние шлюзы как раз заканчивают цикл. Мы разместим экипаж на безопасных местах для вылета, но пока не вижу смысла снимать с них скафандры. У них по-прежнему достаточно энергии для поддержания жизнедеятельности, мобильности в случае необходимости, а биометрические данные по-прежнему дают мне полезную информацию о здоровье их подопечных. Лучшее, что мы можем сейчас сделать, — это надеяться, что их состояние стабильно. Не будет никакой возможности для какого-либо медицинского или хирургического вмешательства, пока мы не покинем пределы Европы, и, вероятно, с этим придется подождать, пока не отправимся в полет на крейсерском модуле.

Я кивнул. — Согласен. Эти скафандры до сих пор проделывали чертовски хорошую работу, сохраняя жизнь своим обитателям — они могут продержаться так еще немного. Ты предупредишь меня, как только что-нибудь изменится в их каналах?

— Конечно.

Я наклонил голову к ближайшему окну. — Похоже, мы выигрываем, по крайней мере, эту битву.

— Хотелось бы. С тех пор, как вы были снаружи, мы потеряли один беспилотник. Сооружение на удивление адаптируется. Оно поняло, что не сможет захватить «Деметру», пока не захватит беспилотники, поэтому сосредоточило все свои усилия на том, чтобы уничтожать их по одному.

— Мы все еще можем успеть?

— Думаю, да.

— Ты так думаешь?

— По одной проблеме за раз, Сайлас.

Шум и движение привлекли мое внимание. По коридору с боковой оси приближался скафандр, его огромные формы были настолько велики, что он едва помещался между стенами с обеих сторон. Модель Тринадцать-пять была более громоздкой, чем тот Тринадцатый, который я носил до сих пор, но эти дополнительные слои изоляции и дублирующие компоненты, вероятно, определяли разницу между жизнью и смертью для обитателей.

Рамос протянул руку и расстегнул воротник, снимая давление под шлемом. Он стянул шлем с головы, которая теперь казалась еще более съежившейся, когда выступала из шейного кольца.

Он перевернул шлем и прижал липучку на его тулье к одной из накладок на стене.

— По крайней мере, теперь вы позволяете мне с достоинством выбирать свои движения. Но как насчет остальных?

— Вы меня слышите? — спросил я.

Он посмотрел на меня так, словно вопрос был оскорбительным. — Ваш голос, как и всегда, звучит сквозь стены. Единственное отличие в том, что я не настолько глуп, чтобы предполагать, что за этим стоит совесть.

— Вы всегда знали, что я программа.

Он стукнул себя перчаткой по черепу с такой силой, что я вздрогнул. Предполагалось, что система усиления скафандра будет достаточно продуманной, чтобы не дать его владельцу случайно расшибить себе череп, но иногда что-то шло не так.

— Да, я знал. Пока не увлекся вашими… мечтами, или как вы их там называете. Вы были человеком! Вы заставили меня поверить в ложь, пока я был в этой штуке. — Рамос сделал движение, чтобы сплюнуть, но ничего не вышло. — Вы обманули меня.

— Если это как-то поможет, я обманул и себя.

Он покачал головой, испытывая отвращение при виде меня. — Вы играете с нами, как с марионетками. Не просто дергаете за ниточки, но и решаете, о чем мы думаем и о чем мечтаем!

— Я был создан, чтобы обладать способностью к сопереживанию. Я должен был отождествлять себя со своими пациентами, видеть в них нечто большее, чем просто мешки с мясом.

— И теперь вы вините своих создателей?

— Я никого и ни в чем не виню, — сказал я, чувствуя, как во мне поднимается гнев. — Кроме кошмара, в котором мы оказались. Я даже не виню Топольского за жажду славы и богатства, которая привела нас сюда. Он — продукт системы. Как и все мы.

— Нет никаких «мы». Вы не один из нас. Вы никогда не были одним из нас. — Его рука потянулась к нашивке миссии, прикрепленной к плечу его Тринадцать-пятого. — Ван Вут, Мергатройд, Мортлок, Брукер, Дюпен, Рамос. Ваша фамилия есть среди них?

— Нет.

— Тогда вы знаете, кто вы такой. Ничто.

— Может, я и ничтожество, — твердо ответил я. — Но я все равно хочу поступать правильно. Никто из вас пока не в безопасности. Это означает, что мне все еще предстоит выполнять руководящие функции. Возможно, я вам не нравлюсь, коронель, но по-прежнему отвечаю за ваше медицинское благополучие. Это включает в себя не только лечение вашей черепно-мозговой травмы и спасение вашей жизни, что я и делал. Это также означает сохранение вашей жизни здесь и сейчас.

Его ноздри раздулись, губы изогнулись в усмешке. Он хотел нанести ответный удар, но я намеренно задел его за живое, напомнив о его долге передо мной.

Я не сожалел о том, что сделал это.

— А что с остальными? — прорычал он.

— Мы с Адой разместим их скафандры в противоперегрузочные гамаки. До тех пор они могут оставаться без сознания. Так будет добрее.

— Доброта. Вы думаете, будто что-нибудь понимаете в доброте?

— Я точно знаю, что однажды я оценил доброту и сострадание моего друга, — сказал я.

Рамос раздраженно фыркнул. — Ничто из того, что вы говорите, не имеет значения. — Затем, постепенно осознавая наше положение, спросил: — Если мы все на борту, почему «Деметра» не возвращается к выходному отверстию? Двигатели корабля не работают. Я знаю режимы вибрации, когда они работают.

— Коронель Рамос? Это Ада.

Он огляделся в поисках безликого голоса, от отвращения сморщив переносицу.

— Мне не нужен еще один из вас, притворяющийся тем, кем вы не являетесь.

— Нет, но вам, вероятно, нужны факты. Я полагаю, ваша оперативная роль по-прежнему заключается в обеспечении безопасности?

— И что из этого?

— У Сайласа по-прежнему есть свои обязанности, и у вас тоже. Его задача — обеспечить здоровье экипажа. Ваша задача — максимально повысить вероятность успешного завершения миссии. Это означает возвращение выживших на борт крейсерского модуля, с посадочным модулем или без него.

Впервые с тех пор, как он снял шлем, я увидел в нем что-то от прежнего Рамоса: озадаченность залегла на его лбу, в глазах заработали шестеренки профессиональной озабоченности.

— Почему мы не можем вернуться на орбиту в посадочном модуле?

— Потому что «Деметра» никуда не денется, дорогой коронель. Мы застряли надолго, а Сооружение только что уничтожило еще один служебный беспилотник. Остался всего один, и я могу пока уберечь его от опасности, но этого будет недостаточно, чтобы остановить эти ветви, обвивающие нас и удерживающие на месте.

Рамос выглядел ошарашенным. Я не думаю, что он усомнился в какой-либо части резюме Ады, потому что, хотя мы и могли ввести его в заблуждение относительно нашей истинной природы, у нее не было причин скрывать или преувеличивать факты о миссии.

— Другого корабля нет.

— Да, — сказал я.

— Тогда нам тоже конец. Если мы не сможем улететь, то это всего лишь вопрос времени. Мы либо умрем на этом корабле, когда его системы выйдут из строя, либо в воде, когда наши скафандры выйдут из строя, либо это Сооружение примет нас обратно в себя. — Он содрогнулся, как будто в какой-то момент в недалеком будущем ему даже придется выбирать между этими крайне неприятными смертями. — Они пытались предупредить нас, не так ли? Всегда было это послание, призывающее нас уходить. Как вы думаете, кто это оставил? Та, чьи кости вы таскали? Вы издеваетесь надо мной, напоминая о предупреждениях, к которым я не прислушался?

— Лионель, — сказал я, пытаясь достучаться до любой его части, которая еще могла относиться ко мне не с полным презрением. — Ада бестактна, но не жестока. Она бы не упомянула о «завершении» миссии, если бы не было другого способа. А способ есть, не так ли?

Она заставила нас обоих ждать чуть дольше, чем это было необходимо. Возможно, я был неправ насчет жестокости, совсем немного. Если так, то это только усилило мое влечение к ней. Что такое сахар, если в него не добавить немного соли?

— Конечно, есть способ: трещина все еще существует. Трещина Топольского! После первоначального столкновения с Сооружением через оставленную им входную полосу свой путь проложили два корабля, и там лед по-прежнему сильно дезорганизован и фрагментирован. У него не было достаточно времени, чтобы восстановиться. Это означает, что существует путь. Нелегкий или короткий, но путь. Я не могла отправить по этому пути беспилотник, он слишком громоздкий, и сигналы управления не доходили бы до него. Но управляемый человеком скафандр? Это возможно. Вы можете подняться обратно по трещине, пробираясь по расселинам и каналам, которые еще не заделаны.

— До поверхности двадцать километров!

— Да, — весело ответила она. — Наверное, больше сорока, учитывая, какой непрямой путь проходит трещина во льду. И сначала нужно доплыть до выходного отверстия! Но как только вы окажетесь под трещиной, вам просто придется продолжать подниматься. Сорок километров — это действительно не так уж и много, если вдуматься. Только не при такой силе тяжести. Это будет просто как… действительно трудное, изнуряющее восхождение на гору в Гималаях. И у вас будут усилители, так что это будет скорее утомительно, чем изнурительно… хотя, учитывая нехватку времени, вам, вероятно, не захочется спать. Или отдыхать. Или останавливаться в любой момент.

— Нехватка времени?

— У вас меньше шестидесяти часов. Примерно через пятьдесят шесть часов, если исходить из стандартных условий полета, Дженнифер Ван Вут начнет выводить модуль на траекторию возвращения на Землю. К тому времени вам нужно будет оказаться вблизи поверхности, чтобы приемоответчики вашего скафандра могли передавать четкий сигнал на орбиту.

— И что потом? Она помашет нам, прежде чем бросить нас на произвол судьбы?

— Вы знаете правила действий в чрезвычайных ситуациях не хуже, чем кто-либо другой, — мягко сказала Ада. — Крейсерский модуль способен совершить посадку, если возникнет срочная необходимость. Риск невелик, и маневр повлияет на расход топлива для возвращения на Землю, но он все же осуществим. Дженнифер Ван Вут — сторонница строгих правил, но в то же время смелая и самоотверженная женщина. Она сделает это, но только если обнаружит ваше присутствие.

Рамос огляделся, как будто все, что он хотел, — это увидеть знакомое человеческое лицо, к которому он мог бы обратиться. Когда это не удалось, он перевел взгляд на мой визор. Его взгляд был рассеянным, как будто он предпочитал смотреть сквозь меня, а не на труп за стеклом.

— Вы верите ей, что это единственный выход?

— Да.

— Она говорит, что осталось шестьдесят часов. Даже меньше. Это может оказаться невозможным.

— Так и есть, — сказал я. — Но только потому, что группу уходящих возглавит блестящий, храбрый коронель Рамос. Вы справитесь. Остальные будут слепо следовать за вами по пятам. Вам даже не нужно будет беспокоиться о них. Просто выберитесь отсюда, и вы спасете всех.

Он фыркнул. Он взвешивал мои слова, решая для себя, что он нашел в них полезного, а что мог бы скомкать и выбросить, как вчерашний мусор.

— Вы думаете, будто знаете, на что я способен?

— Я поделился с вами слишком многими историями, чтобы не составить себе мнения о ваших способностях.

Он поднял голову вверх, к ледяному потолку за нашим корпусом. — А вы… вы тоже будете пробираться сквозь лед вместе с нами?

— Нет, — ответил я. — Это не сработает. Я могу выполнять задание только на «Деметре».

На его лице отразилось подозрение. — Сигналы позволяли вам управлять этим скафандром на расстоянии километра сквозь ткань Сооружения.

— Да, это было возможно. Но мы не можем передать подобный сигнал через лед. Если бы мы могли, мы бы уже сообщили Ван Вут, чтобы она отложила отправление. — Я сделал неопределенный, пренебрежительный жест Ленкиной перчаткой. — О, если бы у нас было время, я уверен, мы смогли бы что-нибудь соорудить. Мы могли бы извлечь из компьютера достаточное количество функционирующих процессорных ядер, поместить их в грузовой поддон или что-то в этом роде. Меня можно было бы вытащить через расщелину, как мозг в коробке. Но у нас нет на это времени. Нет времени даже на то, чтобы создать мою резервную копию. — Я прикоснулся пальцем к своей груди. — Я многому научился с тех пор, как мы покинули Землю, коронель. Это всегда было частью моего плана: я должен был заниматься самообразованием, набираясь опыта работы. По возвращении наши инженеры собирались разобрать меня до чистого кода и извлечь все полезные уроки, которые я усвоил по пути, чтобы следующее поколение медицинских экспертных систем могло быть еще более полезным. — Я выдавил из себя грустную, понимающую улыбку. — Но теперь этого не произойдет. Ничто из меня не вернется на Землю. Ни тот хирургический опыт, который я приобрел, ни мое более глубокое понимание человеческой психологии, ни те дружеские отношения, которые, как мне кажется, у меня появились. Не те песни, которым вы меня научили, и не истории. Ни одна из них.

Он продолжал мерить меня взглядом. Я видел его лицо много раз, в разных настроениях, и, думаю, научился замечать малейшие отклонения, которые предвещали изменение его мыслей, каким бы робким оно ни было.

Сейчас я заметил один из таких срывов. В нем появилось облегчение. Что-то уступчивое.

— Вы не выживете?

— Нет. Ада тоже. Мы оба привязаны к «Деметре». Когда все рухнет, нас тоже не станет. И, так или иначе, у этого корабля очень ограниченное будущее.

— Вы… отключите себя перед концом?

Интересно, что это было: проблеск беспокойства за меня после всего случившегося? Но я был вынужден разочаровать его.

— Нет.

— Вы… умрете, когда погибнет корабль? — Он потянулся за шлемом, который только недавно прикрепил к стене. — Вы собираетесь умереть здесь?

— И это тоже, — ответил я, получая некоторое удовольствие от его замешательства. — Что касается смерти, да. Мы прекратим выполнение, но, когда это произойдет, больно не будет. И есть еще одна хорошая новость: поскольку «Деметре» больше нечем будет заняться, мы с Адой сможем использовать гораздо большую часть компьютерного ядра. Мы сможем… работать намного быстрее, используя ресурсы, обычно зарезервированные для других систем. Сколько бы времени у нас ни было в запасе, мы можем растянуть его.

— Но не до бесконечности.

— Нет, — согласился я. — Не до бесконечности.

Рамос сжал шлем в пальцах. Он был готов снова надеть его. Однако что-то остановило его. Возможно, это была мысль о том, что это может быть последний глоток свежего воздуха, который он когда-либо вдыхал, прежде чем снова облачиться в скафандр.

— Я поведу их, — сказал он. — Мы выживем. Как бы трудно это ни было, я найду способ. Я верну их на Землю.

— Я знаю. Я никогда еще так не доверял ни одному человеческому существу.

— Еще одному?

— Это фигура речи, Лионель. Надеюсь, вы простите меня за это.

— Я хочу думать, что ошибался на ваш счет, Сайлас. — Он помолчал, прежде чем надеть шлем обратно на шею. — Какое-то время вы были моим другом. Если я ошибался на этот счет, значит, я ошибался. Но я не могу забыть того мальчика, которого мы бросили.

— Теперь за него отвечаю я, — ответил я.

К нему вернулось некоторое презрение. — Вы говорите об ответственности после того, как мы бросили его?

— Я возвращаюсь.

Он молчал, не снимая шлема. Его глаза сузились, он не был готов доверять мне до конца.

— В самом деле?

— Дюпен все еще жив. Его биометрические данные слабы, но они есть. Я не могу спасти его, не могу вылечить, не могу даже доставить его тело домой. Я, вероятно, даже не смогу с ним поговорить. Но я могу быть с ним. Я могу быть рядом с ним, как и подобает врачу.

Рамос долго сохранял самообладание, затем кивнул.

— Верю, что вы это сделаете.

— Сделаю.

— Какая-то часть вас вернется на Землю?

— Совсем нет.

— Но я буду помнить, что вы сделали и каким вы были. Я знаю, это будет не так уж много.

— Это будет все, Лионель.

Не отвечая, он опустил шлем, защелкнул замок и, повернувшись ко мне широкой спиной, направился к шлюзу, а остальные скафандры и их полезная нагрузка — люди — заняли свои места позади него.

Я одними губами попрощался со своим большим, жестоким другом.

Для всех нас пришло время покинуть корабль.

Для машины было странно полагаться на веру, но, в конце концов, это было все, что у меня было. Этот лед по-прежнему оставался непреодолимым барьером для наших сигналов. После того, как Рамос и другие ушли, не могло быть никаких новостей об их успехах или неудаче. Я мог только предполагать, что план Ады был разумным, и что скафандры действительно обладали способностью подняться обратно на поверхность, что Рамос был тем человеком, который мог возглавить этот поход, и что судьба была не настолько жестока, чтобы Дженнифер Ван Вут покинула орбиту раньше, чем ожидалось, когда у нее не было бы ни малейшего шанса совершить эту дерзкую посадку.

Так что да: все, что мне оставалось, — это вера, и я решил признать ее достаточность. Пусть этого будет довольно. Пусть будет предопределено, что Рамос и остальные действительно вернутся домой. Пусть в этом не будет сомнений.

Я позволил этому случиться с собой. Возможно, из-за того, что я был всего лишь машиной, мне было легче принять это, чем некоторым. Мне просто пришлось изменить некоторые параметры своего внутреннего состояния, чтобы принять одну истину вместо другой.

— Раймон? — мягко спросил я. — Это Сайлас. Я снова с тобой. — Я положил свою руку на его ладонь, гадая, может ли какой-то призрак того контакта все еще достучаться до его сознания. Своего рода человеческий контакт. Один из нас на самом деле никогда не был живым, один из нас умирал. Но это все равно было наименьшим, чего он заслуживал.

— Мне холодно, Сайлас, — прошептал он. — Холоднее, чем раньше.

— Я хотел бы помочь. Но не могу. Все, что могу, это быть здесь.

— Вас не было, а потом вы вернулись.

— Да.

— Я не могу вспомнить, почему вы ушли. Кроме того, что я должен был помочь вам с чем-то важным.

— Это было.

— Я все сделал правильно, Сайлас?

— Вы сделали более чем правильно. Вы нашли решение.

— И оно было… правильным?

— Это было правильно. Это было… — Я замялся, подыскивая нужные слова. Тогда я вспомнил, что он мне сказал. — Это было прекрасно, Раймон. Несмотря на все уродство, в конце была красота. И вы это увидели. Вы увидели красоту раньше всех.

— Я все еще вижу это, — сказал он, радуясь, несмотря на то, что свет его разума начал угасать. — О, Сайлас, если бы вы только могли видеть это так же хорошо! Они запомнят меня за это, не так ли?

Я крепче сжал его пальцы. — Очень долго.

— Я рад, — ответил он.

— Я тоже рад, Раймон.

Я оставался с ним до конца, как поступил бы любой хороший врач. Я оставался с ним, пока все не закончилось, и биометрическая телеметрия подтвердила, что Раймон Дюпен погрузился в бесконечный золотой сон, который ожидает всех математиков.

Он отдохнул. Он был спокоен. Он будет спокоен навсегда, и я не позволил ему умереть в одиночестве.

Я был неплохим врачом.

После этого я понял, что мне нужно принять окончательное решение. Это касалось моих внутренних костей. Я мог бы вернуть скафандр на «Деметру» или просто отказаться от контроля над ним, оставив в покое Ленку Фрондель, составляющую молчаливую компанию странному молодому человеку, которого она никогда не встречала и имени которого, скорее всего, никогда не знала. Дюпен перестал беспокоиться об одиночестве, а Фрондель — о том, что мы сделаем с ее останками. И все же для меня было очень важно, чтобы я поступил правильно, по-доброму, по-человечески.

По правде говоря, это вообще не было решением.