Я написал на доске:

bol, bola, boli, bolo, bolu – bolas, bolis, bolos, bolus – bolasa, bolisi, boloso, bolusu

– Как видите, марсианский – это строго научный язык.

– Опять хвастается, – презрительно бросил чей-то голос.

Стоило мне отвернуться от доски, как в меня полетела губка. Она угодила мне прямо в лицо, подняв целое облако меловой пыли. Словно по сигналу, на меня обрушился целый град губок – мальчишки заранее припрятали их, стащив со всех досок в классе. Я стоял совершенно беспомощно, отчаянно пытаясь отбиться от этих снарядов своими щупальцами. Ребята кричали и улюлюкали, раззадоренные веселой забавой.

Бедлам прекратился в одно мгновение, когда в класс тяжело протопал Оскар. Его механические глаза бесстрастно зафиксировали происходящее. Одна запоздалая губка все еще летела по воздуху. Стальная рука робота рефлекторно взвилась вверх, перехватила её и с невероятной силой швырнула обратно. Для машины всё, что летело в ее сторону, подлежало возврату отправителю, если только не было иного приказа. Том Блейн взвизгнул, когда губка отскочила от его лба.

– Декан Грэм, – заговорил Оскар, монотонно, будто граммофон, – желает знать, гладко ли проходят занятия.

Я видел, как мальчишки затаили дыхание. Оскар ежедневно обходил школу, задавая этот дежурный вопрос в каждом классе. Если бы об этом происшествии стало известно, ребят лишили бы свободного времени после обеда.

– Всё в порядке, – пробормотал я, хотя на миг и поддался горькому искушению отомстить. – Можешь идти, Оскар.

Робот невозмутимо удалился под тихие щелчки внутренних реле. Он ничего не видел и не слышал, если ему не было приказано иное.

– Струсили настучать, да? – поглумился Том Блейн. – Я же говорил, что марсиане – трусы!

Теперь уже не только земное притяжение заставляло мои плечи бессильно поникнуть.

Я с ужасом думал о днях, что ждали меня впереди.

Даже за пределами класса меня… травили – иного слова здесь не подберешь. Том Блейн додумался до поистине дьявольской выходки: он нарочно, прямо у меня на глазах, опрокинул стакан воды.

– Не надо… не надо! – инстинктивно вырвалось у меня, и я отчаянно потянулся к стакану.

– Что случилось, профессор? – невинным тоном поинтересовался он. – Это же всего лишь вода.

– Это святотатство…

На этом я осекся. Они бы все равно не поняли. Каким невыносимым кошмаром было видеть, как вода утекает в землю, пропадая впустую! На протяжении десяти тысяч лет на Марсе эта драгоценная влага оставалась предметом наших величайших забот и инженерных ухищрений. Мне было физически больно смотреть, как её бессмысленно транжирят – точно так же люди содрогнулись бы, пролейся у них на глазах чья-то кровь.

Уходя под взрывы их хохота, я услышал, как Том Блейн делится со своими приспешниками:

– Я придумал это вчера вечером, когда заглянул к нему в комнату. Он играл с миской воды. Пропускал ее сквозь пальцы, как скряга – золото. Ладно, парни, есть еще одна задумка. Айда за мной на кухню.

Лишь на середине уединенного ужина в своих комнатах я заметил, что у еды какой-то странный вкус. Она была соленой! Мальчишки пробрались на кухню и посолили мои особые, приготовленные без соли блюда. Мой желудок мгновенно взбунтовался против чуждой приправы. В марсианских морях, где когда-то зародилась наша жизнь, никогда не было хлорида натрия – только хлорид магния, которым и «солят» всю пищу на Марсе.

Я лег в постель, постанывая от жестокой головной боли и рези в животе: мой истерзанный обмен веществ категорически отвергал земную соль. Хуже того, ночью пошел дождь. Я безуспешно пытался зажать уши, чтобы не слышать этого мерного стука капель. Миллионы галлонов воды пропадали совершенно зря, в то время как миллионы марсиан на моей далекой родине по каплям собирали влагу, чтобы спасти от жажды чахлые посевы.

Боли утихли к утру. Но какую новую пытку измыслит Том Блейн и его безжалостная свора? Ответ не заставил себя ждать, едва я обнаружил, что у меня пропали очки. В тот день я был почти слеп – не столько из-за возрастной слабости глаз, сколько от невыносимого солнечного блеска. Глаза слезились и судорожно зажмуривались от света, бывшего здесь, на Земле, наполовину более ярким, чем на нашем далеком Марсе.

– Опусти жалюзи, Оскар, – распорядился я, когда робот, как обычно, появился в классе.

– Но, профессор! – запротестовал Том Блейн, вскакивая с места, словно только этого и ждал. – Подумайте о наших глазах. Мы же не можем читать задания впотьмах.

– Не нужно, Оскар, – устало промолвил я.

Робот замер на мгновение; в его механизме громко защелкали реле, пытающиеся обработать взаимоисключающие приказы. Когда он наконец вышел, казалось, он мысленно пожал плечами, удивляясь странностям своих хозяев – как землян, так и марсиан.

– Вы не знаете, где мои очки, мистер Блейн? – спросил я, обращаясь к нему напрямую.

Я старался, чтобы мой голос не звучал робко.

– Разумеется, нет, – возмущённо ответил он с видом оскорблённой невинности.

Я мысленно кивнул и уже потянулся к нижнему левому ящику стола, но вовремя передумал.

– Не поможете ли мне их отыскать? – попросил я.

Мальчишки принялись перерывать мой стол с нарочитой, показной грубостью.

– О, да вот же они, профессор!

Том с притворным торжеством извлек очки из того самого нижнего левого ящика и высоко поднял их. Я взял их дрожащими руками и надел.

– Как неосмотрительно с моей стороны оставить их там вчера, – улыбнулся я. – К таким вещам нужно относиться с юмором. А теперь мы просклоняем глагол «krun» – «двигаться».

Я вел урок как ни в чем не бывало, хотя вся моя голова раскалывалась от многочасового напряжения: глаза безумно устали от этого безжалостного блеска.

В ту ночь, совершенно измотанный, я лёг спать и обнаружил, что мой антигравитационный блок заклинило – явно человеческих рук дело. Возможность погрузиться в глубокий, восстанавливающий сон в поле пониженной гравитации была одной из моих немногих радостей после целого дня, в течение которого земное притяжение безжалостно терзало мои внутренние органы. Земляне на Юпитере прекрасно знают, какая это невыносимая мука.

Ночь я провел без сна, задыхаясь и изнывая от боли, вызываемой сокрушительной силой тяжести, словно меня придавило огромной горой. Как я мог жить и работать дальше, сталкиваясь с таким бездушием? Том Блейн и его приятели были беспощадны и полны решимости выжить презираемого ими учителя-марсианина. Если бы я пожаловался декану Грэму, это сочли бы признанием в трусости. А я не хотел предавать свой народ. Но при этом я с горечью сознавал, что в школе у меня нет ни единого друга.

Утром появился Оскар с запиской от декана Грэма. Механический слуга терпеливо ждал, пока ему велят уйти. Когда я слегка покачнулся, он тут же подхватил меня – его рефлексы были запрограммированы на то, чтобы не давать предметам падать.

– Спасибо, Оскар. – Я поймал себя на том, что моя рука задержалась на блестящем жестком плече робота. Оно было надежным, твердым и приносило странное утешение. – Ты мой единственный друг, Оскар. По крайней мере, ты мне не враг. Но что я говорю? Ты всего лишь машина. Можешь идти, Оскар.

В записке говорилось:

«Сегодня и завтра – дни экзаменов. Используйте приложенные бланки. Сегодня в три часа дня все классы освобождаются от занятий для посещения телевизионного зала».

Экзамены шли своим чередом. Несмотря на смертельную усталость тела и разума, я ощутил душевный подъем. Мой класс должен был справиться отлично. Не смотря на всеобщую враждебность, мне все же удалось вложить в их головы глубокое понимание межпланетной истории и марсианского языка.

Я почти с гордостью оглядывал склоненные, напряженно работающие головы. Внезапно я замер.

– Мистер Хендерсон, – мягко произнес я, – на вашем месте я бы не стал этого делать.

Мальчик вспыхнул и поспешно запихал в карманы шпаргалки, с которых только что списывал. Затем он в изумлении уставился на меня, разинув рот. Том Блейн, сидевший за соседней партой, тоже испуганно поднял глаза. В его взгляде читался немой вопрос. Как я мог узнать, что Хендерсон жульничает, если даже сам Том, сидевший с ним бок о бок, ничего не заподозрил?

– Вы забываете, – нерешительно пояснил я, – что марсиане могут свободно пользоваться телепатией, когда им угодно.

Том Блейн ошарашенно уставился на меня, разинув рот. А затем резко вскочил с места.

– И мы будем это терпеть?! Он шпионит за нами, залезает к нам в мысли… – он вдруг осекся, пораженный внезапной догадкой. – Так вы всё это время знали про очки… И просто не выдали меня? – его лицо вспыхнуло, но скорее от ярости, чем от смущения. – Вы сознательно выставили меня дураком!

– К таким вещам нужно относиться с юмором, – неловко пробормотал я в ответ.

Остаток экзаменационного времени прошел в гнетущем, враждебном молчании. Теперь они ненавидели меня пуще прежнего, и их неприязнь отныне будет лишь расти. На что я вообще мог надеяться, как мог завоевать их расположение, если мое терпение они принимали за трусость, понимание – за злой умысел, а телепатию – за намеренную слежку?

Зачем я вообще улетел с Марса в этот чужой, безжалостный мир, где сердце готово было разорваться от тоски?

В три часа дня экзамены на сегодня завершились, и ученики гуськом потянулись в телевизионный зал.

На гигантском экране в полумраке зала сначала крутили драму из жизни Венеры, а затем пустили экстренные новости со всех уголков Системы. Вот мелькнул далекий астероид – арена недавней радиевой лихорадки. Вот Ганимед с его знаменитой выставкой говорящих растений. Затем Титан, попавший под периодический метеоритный дождь из колец Сатурна. Следом пошли мрачные, леденящие кадры с Плутона, где как раз возводили колоссальный телескоп для межзвездных наблюдений. Наконец, на экране возник Марс: цепочка землян и марсиан поднималась по трапу на борт изящного, обтекаемого корабля Космического Патруля.

– Корабль Патруля «Грейхаунд», – сообщил диктор, –отправляется в погоню за пиратами. Капитан Генри Блейн твердо намерен уничтожить их всех до единого или не возвращаться.

– Это мой отец, – с гордостью бросил одноклассникам Том Блейн.

– Сын мой… – пробормотал я, подавшись вперед, чтобы проводить взглядом последнего марсианина, скрывшегося внутри корабля.

Когда вооруженный крейсер рванулся в космическую высь, трансляция завершилась.

Занятий в тот день больше не было. Я поплелся через кампус к спасительному убежищу своих комнат – мне отчаянно требовались отдых и покой.

Крик ужаса вырвался из моего горла, едва я увидел её. На моей тропе лежала мерзкая, извивающаяся змея! Разум судорожно подсказывал мне, что это всего лишь крошечный, безобидный садовый уж. Но инстинкты, выработанные за миллион лет, вопили: опасность, смерть! Я споткнулся и упал, тщетно пытаясь бежать наперекор сковывавшей мои мышцы гравитации. Я в ужасе вжимался в землю перед этим извивающимся кошмаром, который вдруг замер и вызывающе высунул свой раздвоенный язык.

Окружающий мир ворвался в мое сознание громом издевательского хохота. Том Блейн стоял неподалеку, держа в руках извивающуюся рептилию. Когда первый шок прошел, мне кое-как удалось взять себя в руки.

– Это всего лишь садовый уж, – насмешливо бросил он. – Извините, что напугал вас.

Но что бы сказали они сами, предстань перед ними внезапно голодный, выпускающий когти тигр? Что бы они почувствовали? Я ушел без единого слова, с трудом заставляя двигаться свои дрожащие, ставшие ватными конечности.

Я побежден. Эта мысль билась у меня в голове.

Они сломили мой дух. К этому горькому выводу я пришел, глядя на далекую красную звезду, спокойно мерцавшую в вышине и, казалось, сочувственно кивавшую мне в ответ. Там был мой истинный дом. Я всем сердцем стремился вернуться к его каналам и пустыням. Пусть они суровы и бесплодны, но далеко не так жестоки, как бездушные обитатели этой невероятно богатой планеты.

Я вернулся в свои комнаты и начал собирать вещи.

Вдруг за дверью послышался стремительно приближающийся гул разгневанных голосов. Мальчишки во главе с Томом Блейном толпой ворвались в мою комнату.

– Убийца! – закричал Том. – Два часа назад в городе кого-то задушили веревкой… или щупальцем! Вы сегодня днем смотрели на нас так, словно убить готовы. Зачем вы его убили? Просто из общей ненависти к роду человеческому?

Это звучало невероятно дико, но теперь они не были просто мальчишками. Передо мной стояла жаждущая крови толпа. Вся их ненависть и слепое непонимание достигли апогея. Я знал, что бесполезно даже пытаться оправдываться.

– Смотрите, парни! Он собирал вещи, чтобы тайком сбежать. Точно он убийца. Вы собираетесь признаваться, профессор Зирос, или нам придется вас заставить!

Сопротивляться их животной жестокости и сильным земным мускулам было бесполезно. Меня скрутили и сорвали легкие металлические скобы, поддерживавшие мои ноги. Затем меня вытолкнули на улицу и погнали вперед. Они заставили меня ходить взад-вперед за дормиторием в лучах субатомных фонарей.

Через час это стало чистой пыткой. Без скоб мои слабые мышцы не выдерживали веса тела. Земное притяжение более чем вдвое превышало привычное мне.

– Признавайтесь! – свирепо отрезал Том. – И тогда мы сдадим вас полиции.

Я лишь покачал головой – как делал всякий раз, когда Том требовал признания. Моим единственным, слабым утешением была безмолвная молитва одного земного пророка, который умолял Первопричину простить своих детей, ибо не ведают они, что творят.

Этот кошмарный марш продолжался еще час. Всё мое тело превратилось в один сплошной комок боли. Казалось, кости трещали и крошились под тяжестью всей Вселенной. Но душевные муки были еще острее, ведь волны человеческой ненависти бились об меня, точно яростный прибой.

Где же был декан Грэм? Тут я вспомнил, что этим вечером он уехал навестить родственников. Некому было помочь мне, некому остановить этих недорослей, почуявших шанс избавиться от меня. Лишь подмигивающий красный глаз Марса взирал сверху с состраданием на муки своего смиренного сына.