В течение нескольких секунд Ахейя пребывала между реальностью и сном.

Она была ничем, никем, просто сущностью, тело растворилось в воздухе в темном зале дворца Ариока. Сначала это была невесомость, но внезапно включилось сознание, и Ахейя вернулась в реальность. Как будто лопнула натянутая до предела струна. Воздух хлынул в легкие, она закашлялась, потом с размаху ударилась о какую-то холодную, твердую поверхность. Ахейя по-прежнему ничего не видела – перед глазами был только белый свет. Она зажмурилась, чтобы избавиться от него, ощутила жжение в глазах и подумала: интересно, сколько времени требуется для того, чтобы преодолеть расстояние между двумя царствами.

Не пришлось долго размышлять: жесткие, мозолистые руки подхватили ее, потащили куда-то вверх, мир перевернулся с ног на голову, и она поняла, что уже преодолела это расстояние. Источником ослепительного света был не процесс перемещения; нет, это был Келосерос.

Осознание этого начало давить на Ахейю, как только она поняла, что стоит на мраморном полу, опираясь на плечо Ариока, чтобы не упасть. У нее все перевернулось внутри, потом она испытала сильный приступ тошноты, рот наполнился слюной, и пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы ее не вырвало. Ахейя отняла у Ариока руку и, спотыкаясь, отошла от него; тепло его тела исчезло, и теперь она чувствовала только прикосновение холодного, стерильного воздуха, который был ей слишком хорошо знаком.

Она огляделась, поморгала, и постепенно силуэты и очертания предметов, окружавших ее, стали четче. Она узнала это помещение. Они стояли между рядами белых скамей в церкви, которую Ахейя множество раз посещала за годы, прожитые в Келосеросе. Церковь была воздвигнута в честь Эйфера, и предполагалось, что горожане будут здесь поклоняться ему и благодарить за то, что он даровал митрам свет.

«Какие они отсталые, черт бы их побрал».

Храмы и статуи всегда посвящали именно Эйферу, а Тейю упоминали вскользь, как будто она была кем-то вроде его прислужницы, хотя Боги создали Келосерос вместе. Существовало несколько вариантов их истории, но основные факты, насчет которых все митры были согласны друг с другом, сводились к следующему. Рассказывали, что Тейя и Эйфер провели вместе почти целую вечность; Светлые Боги были источником света для множества других существ. В конце концов им стало скучно, и они покинули свои миры в поисках приключений. Светлые Бог и Богиня существовали в опасном симбиозе; Тейя давала так много света, что без Эйфера могла взорваться, а он, в свою очередь, нуждался в ее свете, подобно тому, как смертные нуждаются в кислороде, чтобы дышать.

Через некоторое время эти двое создали Келосерос из эфира и населили его мириадами разнообразных светлых существ: крылатыми малеками, диоскурами, которые могли повелевать светом, нимфами, живущими в сверкающей воде, феями, оборотнями и светлыми еретиками, а также многими другими. Эти удивительные создания обитали в чаще леса Каллэй.

Но идиллия продолжалась недолго; в жизни Светлых Богов, которые мирно существовали бок о бок много столетий, произошла зловещая перемена. Внезапно Эйфер стал жадным. Богу требовалось все больше и больше света для того, чтобы не сойти с ума, а Тейя не могла бесконечно кормить его. Она почувствовала, что ей недолго осталось жить; с горечью смотрела она на гибель сотен и тысяч бессмертных за границами их царства, там, где сеяли хаос и смерть Манаат и его отпрыски. Она видела это в своем супруге, видела его безумие, видела, как жадно блестели его глаза; и тогда Тейя поняла, что он поддался наваждению и лишился рассудка.

В дни после создания Геенны и пленения Манаата Тейя очень ослабела. Она не могла давать свет Эйферу, как обычно, поэтому Богом овладело беспокойство, он был близок к полному безумию. Эйфер забрал слишком много у своей Богини, когда она была еще слаба, он поглотил ее целиком, выпил ее сущность до последней капли, после чего впал в дремоту, которая продолжалась много лет. Для него столетия пролетели мгновенно; и только проснувшись, он понял, что натворил. В отчаянии Эйфер взвыл так громко, что задрожала земля, и принялся метаться по Лирии, в гневе опустошая и опаляя и без того пустынные равнины. Он винил в гибели Тейи всех, кого угодно, но только не себя, но потом все-таки уничтожил себя. Произошел жуткий взрыв, и Эйфер превратился в раскаленный пылающий шар, висящий в небе. Этот шар представлял собой комбинацию двух Светлых Богов.

Ахейя всегда терпеть не могла храм; даже когда она ступала на белый мраморный пол, у нее мурашки бежали по коже. Она выслушала здесь бесчисленное количество проповедей и богослужений, повторяла истории, в которые не верила, перед теми, с кем предпочла бы не видеться, и все ради того, чтобы изображать «идеальную семью». Они сидели в первом ряду, у алтаря, она и ее сестры, а Офион и его жены – по другую сторону от центрального прохода.

Ахейя редко встречалась со своими сестрами и братьями – она едва помнила их имена, они виделись только в храме. Большинство из них жили в собственных охраняемых апартаментах, и их с Ахейей пути не пересекались. Дом Офиона был выстроен таким образом, что его семьи были полностью изолированы друг от друга, и можно было делать вид, будто жены и дети не знали о существовании других семей.

Она оглядела твердые мраморные скамьи, которые впивались в тело за долгие часы богослужений, мраморный пол, на котором приходилось стоять на коленях во время молитвы; от пола по телу распространялся холод, на ногах оставались синяки.

В окна лился дневной свет, и тени от частых переплетов падали на алтарь, который находился в дальней части церкви. На алтаре стояли оплывшие свечи, букеты гвоздик и мед, оставшиеся после богослужения. Ахейя опустила взгляд и принялась сосредоточенно тереть пальцы друг о друга в ожидании знакомой искры, покалывания в руках, которое она ощущала раньше, призывая свет. Но не почувствовала ничего, кроме тепла от трения, – магию забрали у нее навсегда.

С бешено бьющимся сердцем Ахейя смотрела, как дверь напротив алтаря открывается и в храм проникает еще более яркий свет – если это было возможно. Она чуть не ослепла, потому что не видела такого света много недель. По сравнению с этим светом даже дни в Лирии напоминали сумерки, и Ахейя подумала: может быть, близость к солнцу делает свет в Келосеросе таким подавляющим, навязчивым?

У нее взмокли ладони, пока она сжимала руки в кулаки и пыталась вырваться из пут Ариока, связывавших ее запястья. Инстинкт приказывал бежать. Ахейя в панике огляделась, понимая, что выглядит как безумная. Но ни один из нефилимов не встретился с ней взглядом; они продолжали смотреть перед собой, и здесь, в этой церкви, фигуры в темной одежде походили на брызги чернил на чистом белом холсте.

Ахейя подняла взгляд на Ариока и вдруг услышала приближающиеся шаги.

Тук. Тук. Тук.

Этот звук словно царапал ее барабанные перепонки. Она в упор смотрела на альшайтана – он выглядел точь-в-точь как герой историй о демонах, которые рассказывали в Келосеросе. Он даже не взглянул на нее.

Ахейя была так близко; если бы только удалось сбросить «наручники», она могла бы выхватить один из его ножей, а может быть, нож Шайрона, который стоял у нее за спиной. Надо было лишь раздобыть оружие! Тогда она, может быть, сумела бы…

«Сумела бы что? Бежать из храма, угрожая шести вооруженным воинам жалким ножичком? А потом что?»

О чем бы она ни подумала, ее одолевали сомнения и неуверенность в себе. Допустим, она могла бы бежать, но у нее не было сверхъестественного могущества. Ахейя знала, что ее скоро окружат, загонят в угол и что она не сможет бежать из Келосероса дважды. Во второй раз придется пожертвовать чем-то большим, нежели способность распоряжаться светом.

Ахейя чувствовала, что это конец пути, и, как прежде, мысль о смерти… обрадовала ее. Она снова увидит мать, не нужно будет больше убегать, все это останется позади. Ахейя сказала себе, что сможет отдохнуть. Но потом она вспомнила Ариока, подумала о том, что расстанется с ним навсегда, и ее охватила жгучая ярость.

Она ненавидела его. Если бы сейчас была такая возможность, Ахейя бы вонзила ему нож в сердце за то, что он заставил ее пережить, за то, что он не позволил ей покинуть Алхиру на ее условиях, за то, что он продал ее, словно вещь. И одновременно она понимала, что не сможет этого сделать: что-то в ней противилось этой мысли, как будто на ее душе остался отпечаток, еще не остывшее клеймо, как будто душу возвратили ей запятнанной. Ей не суждено было стать прежней. И когда Ахейя поняла это, ей захотелось визжать от гнева и рвать на себе волосы.

Это было несправедливо. Она никогда не могла распоряжаться собой, даже после того, как стала по-настоящему свободной. Она не имела возможности принимать самостоятельные решения, а если такое случалось, кто-то другой считал нужным ее покарать. Ее тело держали в этом проклятом доме долгие годы, ее душу проклинали за то, что она осмеливалась думать не так, как остальные митры, упрекали ее в грехах, учили ее ненавидеть себя. И вот теперь, даже когда она получила свою душу обратно, часть ее все равно тосковала по Ариоку.

У нее не было ничего своего.

Ахейя не могла распоряжаться своим телом, ее мысли так часто казались ей чужими, а желания противоречили одно другому.

Когда сознание этого навалилось на нее, на глазах выступили слезы, и она возненавидела себя за слабость. Она ненавидела себя за то, что не смогла скрыть свои эмоции, не смогла справиться с собой в минуту, когда это было нужнее всего. Слезы катились по щекам; Ахейя дышала ртом, потому что ей не хватало воздуха в этом храме света.

Тем временем фигуры в белых костюмах приблизились.

Она узнала всех. Некоторые были охранниками, некоторые когда-то держали ее, некоторые – избивали, но ее взгляд был прикован к Кэлу и Офиону, которые шли в центре.

Кэл был одет в такой же строгий белый костюм, что и остальные, его синие глаза сверкали, светлые волнистые волосы были зачесаны назад. Она заметила у него синяки и царапины и подумала: где же он мог получить их и испытывает ли он боль?

Ахейя взмолилась Богам о том, чтобы ему было больно.

Офион шел последним. Его белый пиджак был немного длиннее, чем у телохранителей, манжеты украшала золотая вышивка; костюм дополняли прямые белые брюки и сверкающие туфли. Ахейя никогда не видела его в другой одежде и обуви.

Стало нечем дышать, когда она встретила его взгляд и увидела в этой ледяной синеве свое прошлое. Ахейя снова стала ребенком, который тщательно выбирает слова, чтобы избежать наказания за дерзость. Седые волосы Офиона были зачесаны назад и прилизаны, он улыбался обманчиво благосклонной улыбкой. Для всех жителей Келосероса он был мягким и вежливым эписимосом, но Ахейя знала, кто он такой. Она видела в его глазах холодный расчет, видела волка в овечьей шкуре, который прокрался в стадо и готовился наброситься на ничего не подозревающую жертву.

Ариок дернул за свои тени, вынудив Ахейю сделать несколько шагов вперед, а сам приблизился к митрам; с каждым его шагом петля у нее на шее затягивалась все туже. Она упиралась и сопротивлялась, пыталась разорвать «веревки». Чья-то рука схватила ее за плечо, и, обернувшись, она увидела Шайрона: он не дал ей упасть, но подталкивал вперед. Ахейя почувствовала горечь во рту, бросила на демона злобный взгляд, а он просто не замечал ее.

«Боги!»

Она ничего не значила. Для обитателей этого мира она была никем, и именно эта мысль сломила ее окончательно.