Люк опрокинул второй бокал темного напитка, название которого давно забыл. Требовалось притупить ощущения, ему нужен был этот приятный шум в голове сейчас, когда он смотрел на пятна крови Ахейи. Она была красной, густой, и что-то в ней было такое… завораживающее. У него слегка кружилась голова, а голос, который жил в подсознании, шептал какие-то неразборчивые слова. Оборотень привык к этому бормотанию; именно из-за него он и пил. Именно из-за него он ложился в постель со всеми нефилимами, которые проявляли к нему хотя бы малейший интерес. Из-за этого голоса Люк любил боль и кровь не меньше, чем наслаждение. Он жил так с рождения, но обычно пьянство и похоть помогали заглушить голос. Сегодня он понял, что алкоголя будет недостаточно.

Кровьпопробуйкровькровькровьонатакаягорячаявкусная…

Вот что шептал оборотню его внутренний голос; голос произносил фразы так быстро, что Люк мог разобрать только одно слово: «Кровь, кровь, кровь». Да, она выглядела такой заманчивой, такой вкусной… Люк пошатнулся, подошел, опустился на колени и провел двумя пальцами по пятну загустевшей винно-красной жидкости. Желание попробовать ее на вкус было таким сильным, что затмило все остальное, и оборотень перестал соображать. Эта жажда проникла в его существо, в его душу; он был рожден с ней. Вся его жизнь сводилась к этому самому моменту. Он знал: кровь, блестевшая у него на коже, была единственным, что имело, имеет и будет иметь значение в этом мире.

Ягуар заметался в клетке, в которую загнал его Люк; хищник бросался на прутья решетки, требовал, чтобы его освободили. Но оборотень сказал себе, что этого не будет. Он не любил поддаваться животному, которое жило в нем; ему не нравилось ощущение, которое он испытывал, когда из костяшек пальцев вырастали когти, а второе сердце – мертвое и холодное, застывшее у него в груди, – оживало и начинало биться. И поэтому он закрывал зверя на замок и предпочитал становиться другим монстром. Монстром, которого создал сам. Люк все никак не мог забыть вещей, которые ему внушали, когда он был молод. Ему говорили, что оборотни – низшие существа, что ему не следует распространяться о своей «болезни». При одной мысли об этих унижениях у него начиналась изжога, кровь приливала к лицу от бешенства.

Изгои. Вот кем были представители его расы, долбаными изгоями, и даже попытки Ариока изменить положение оборотней в обществе Алхиры не могли изгладить воспоминаний о долгих годах дискриминации и исправить ее последствия. Другие нефилимы по-прежнему называли таких, как он, «дрешке», то есть «грязными животными». А он, Люк, до сих пор помнил, как страдали его родители, когда еще были живы. И поэтому он делал вид, что эта часть его не существует. Он предавался отвратительным порокам, он отказывался сдерживать свои жестокие инстинкты, он стал демоном, перед которым трепетали другие. Его боялись, и это было хорошо. Потому что когда другие нефилимы его боялись, их не интересовало, кто он такой, их интересовало только одно: как вымолить у него милосердие, прежде чем он вонзит клыки в горло жертве.

Но Люк не знал, что такое милосердие. И не хотел знать. Он поднес пальцы к губам и облизал.

«Во имя хела… Пропади все пропадом».

Он застонал, чувствуя знакомое покалывание в затылке, жар и приближение эйфории. Да, твою мать, она была живой, живой на вкус.

– Люк?

Голос Тарика был сладким, как мед, во имя Богов, а тон, которым он произнес имя Люка, заставил его напрячься всем телом. Но дело было не только в присутствии Тарика. Кровь митры пробудила в оборотне что-то новое. Какой-то жар, а может быть, холод распространялся по его телу; он ощущал странное жжение в руках и ногах – такое ощущение появляется во рту, когда пьешь воду после того, как пожевал листья мяты. Люк снова окунул пальцы в лужицу крови и облизал их, не поворачиваясь к Тарику. Однако он слышал, как левиафан двигается у него за спиной. Он слышал каждый шаг, каждый вздох, шуршание кожаной одежды.

Люк выпрямился. Он не мог сосредоточиться, не мог думать; ему хотелось только одного: броситься на пол, начать его облизывать, слизать всю эту долбаную кровь, до последней капли… Он никогда такого не испытывал. Ни с кровью нефилимов, ни с чьей бы то ни было кровью. Но кровь Ахейи словно отравила, околдовала его, ему казалось, что он умрет, если не выпьет еще, перед глазами мелькали белые точки, как будто по комнате летали искры. Он даже возбудился, проклятье! Люк сам не знал, отчего – от вкуса крови Ахейи или от присутствия Тарика и его тепла, которое он ощущал совсем рядом.

Люк судорожно вздохнул, глядя на красные следы на пальцах, которые так резко контрастировали с цветом его кожи. Он вдруг понял, что ему нужно. Чтобы Тарик ее тоже попробовал. С другой стороны, при мысли о том, чтобы разделить этот вкус с другим нефилимом, у него мурашки бежали по телу. Он чувствовал, что перестает быть Люком и превращается в того страшного оборотня, который выбирался на свободу, когда он убивал или пытал нефилимов по приказу Ариока. Этот долбаный хищный зверь смеялся в лицо смерти и наслаждался болью, но Люк, придя в себя после транса, не хотел признаваться в его реальности даже самому себе. Эту сторону своей личности он старался замаскировать шуточками и ухмылками, особенно при посторонних. Но сейчас он полностью утратил контроль над собой. По какой-то причине кровь Ахейи изменила его сознание; Люк прятался в темном уголке, и теперь его действиями руководил кто-то другой. Он повернулся к Тарику. Смуглый левиафан смотрел на него сверху вниз. Черные рога блестели в тусклом свете, на губах играла снисходительная усмешка… до тех пор, пока Тарик не встретил пристальный взгляд оборотня.

– Ты что здесь делаешь?

Он приподнял бровь, взглянул на пальцы Люка. Тарик говорил негромко, в его низком голосе слышался протяжный южный акцент Азалама, из-за которого слова звучали немного иначе, непривычно для слуха. Проклятье, это было прекрасно.

– Пытаюсь вспомнить, какой ты на самом деле – прорычал Люк.

У него двоилось в глазах, по жилам струился странный холод. Если бы он не знал, что это всего лишь иллюзия, то подумал бы, что его кожа ожила, трепещет и готова слезть с тела.

Уголок рта Тарика приподнялся, потом он наклонил голову набок, и темные кудри упали ему на глаза. Люк наблюдал за ним. Тарик протянул руку, взял прядь своих волос, намотал ее на палец, слегка потянул.

– Правда?

Тарик снова потянул за прядь, потом отпустил ее и спрятал руку в карман.

Люк схватил Тарика за запястье, грубо привлек его к себе, поднес пальцы к губам левиафана и перемазал их красной жидкостью. Тарик, слегка нахмурив брови, высунул кончик языка и слизнул кровь. Его темные ресницы дрогнули, потом зрачки расширились, стали огромными и поглотили радужные оболочки. Он не сводил взгляда с пальцев Люка. Казалось, он впал в такой же транс, что и Люк. Но сейчас, когда рот Тарика был перепачкан кровью, Люк забыл о крови, оставшейся на полу. Он обхватил Тарика рукой за шею. Левиафан опешил от неожиданности, а оборотень тем временем потянулся к нему другой рукой.

Но Люк уже почувствовал, как тот возбудился. Левиафан опешил от неожиданности, а оборотень тем временем потянулся к нему другой рукой.

– Как это мило, когда ты пытаешься играть ведущую роль, – прорычал Тарик, оттолкнув его.

Левиафан не позволил ему действовать дальше: он вцепился в плечи Люка и отшвырнул его от себя с такой силой, что оборотень рухнул на бархатный диван.

– Ты знаешь, что это так не работает, – хрипло произнес Тарик, подходя ближе. Потом наклонился, снова схватил Люка за руки и прижал их к спинке дивана, не давая ему возможности пошевелиться.

Боги, он знал. Он знал, что потом Тарик заставит его заплатить за это, но ему было все равно; он выдернул руку, потянулся к ремню Тарика, привлек его к себе.

– Не в состоянии удержаться в штанах даже один день, да, маленький оборотень? – прошептал Тарик, обхватив Люка за горло, пока тот расстегивал его ремень.

Люк попытался сглотнуть, но пальцы демона с такой силой сдавливали его горло, что у него потемнело в глазах. Сердце гулко ухало в груди, очертания мебели и колонн расплывались. Он застонал, когда могучий левиафан склонился над ним и еще сильнее сжал ему горло, так что трудно стало дышать.

– Твою мать, какой же ты приставучий, – продолжал Тарик, поднял вторую руку, просунул большой палец оборотню в рот и заставил его откинуть голову назад.

Люк вынужден был теперь смотреть вверх. Ему наконец удалось распутать проклятые шнурки.

Тарик наклонился еще ниже, так что его нос коснулся носа Люка, оскалил зубы, зарычал; у него был такой вид, будто он хотел довести дело до конца – придушить оборотня на месте. Люк окончательно опьянел от крови Ахейи, штаны уже были ему тесны.

Из груди левиафана вырвалось низкое, раскатистое рычание, и он чуть не придушил Люка.

– Я разрешал тебе трогать меня, Люк? – прошипел Тарик.

Потом он заставил оборотня еще сильнее откинуть голову назад. Хрустнули позвонки. В этих темных глазах было нечто такое, что заставило Люка извиваться от возбуждения… Он никогда не испытывал такую тягу к другому нефилиму, никому не позволял командовать собой. Но когда Тарик разговаривал с ним таким голосом, когда он прикусывал нижнюю губу Люка до боли, когда он сжимал в руках голову Люка, оборотень терял рассудок. Особенно потому, что левиафан так холодно держался с остальными. Это позволяло ему надеяться на то, что он, Люк, точно так же действует на Тарика.

– Пожалуйста, – взмолился Люк. Это слово разъедало ему язык.

У него не было привычки просить, тем более умолять; обычно другие умоляли его, но в этот момент ему было плевать.

Тарик прищурился, потом коротко кивнул. Люк крепче сжал пальцы. Проклятье, каким же он был… прекрасным. Идеальным. Люк хотел снова попробовать его кровь на вкус, проклятье, он вспомнил свои крики… Он хотел этого ужасно, прямо сейчас.

– Твою мать, милостивые Боги!

Голос Шайрона вырвал Люка из блаженного полузабытья; еще несколько секунд – и оборотень стащил бы с Тарика штаны.

Комната наполнилась тенями, и Люк увидел Ариока – тот появился из черного облака и врезался в диван, стоявший напротив. У альшайтана был совершенно безумный взгляд.

– Какого… – Люк оттолкнул Тарика и вскочил с места.

– Во имя хела, идите сюда, – прошипел Шайрон, подхватив Ариока, который чуть не грохнулся на мраморный пол.

Потом альшайтан, к изумлению Люка, перегнулся через спинку дивана, и его стошнило прямо на бархатные подушки.

«Какого хрена».

Ариок напоминал сгусток темной энергии. Когда альшайтан, отплевываясь, вцепился в диван и уставился на оборотня, Люк узнал этот взгляд. Он уже видел у Ариока такой взгляд, много раз. Проклятье. Он напоминал беззвездную ночь.

Люк бросился к Ариоку, поправляя на ходу штаны; вместе с Шайроном они поддержали альшайтана, оборотень убрал с лица Ариока волосы, кое-как почистил его одежду.

– Что происходит?

Шайрон нервно озирался по сторонам, словно искал ответы в золотых прожилках, которыми были испещрены черные мраморные плиты.

– Отправь обратно митру-посланника, – хрипло произнес Ариок, уставившись на Тарика, который застегивал ремень. – Найди Эйли. Она знает, что делать. Сейчас же.

– Но…

– Выполняй.

Ариок смотрел на подчиненного таким взглядом, который Люк мог описать только двумя словами: «Адское пламя».

– Ариок, – негромко позвал Люк, поправляя альшайтану волосы и провожая взглядом Тарика, направлявшегося к двери. Он чувствовал, что Тарику не по себе.

– Не трогай меня. Твою мать, – прорычал Ариок, вцепившись в подушку дивана.

– Что происходит?

Шайрон вместо ответа только покачал головой, по-прежнему не глядя Люку в лицо.

И в этот момент он ощутил острую боль в боку. Тени Ариока вырвались на свободу и расшвыряли нефилимов по залу. Свистели щупальца, звенели бьющиеся бокалы, гремела перевернутая мебель; искусственное пламя, горевшее в камине, погасло, и остались только тусклые звезды под потолком. Люк пригнулся, чтобы его снова не задело; тяжелое кресло пролетело у него прямо над головой, врезалось в стену и рассыпалось на куски.

– Ариок! – заорал он, пытаясь перекричать гул и свист, потом попробовал подползти ближе.

Раздался скрежет металла о камень, Люк дернулся в сторону. И вовремя: острый обломок золотого стола едва не отрезал ему кисть.

Через несколько минут он разглядел в темноте Шайрона; тот успел подобраться к Ариоку, бросился на альшайтана и заломил ему руки за спину. Люк встретил пристальный взгляд Ариока, и у него кровь застыла в жилах. Он уже видел такое лицо… тогда, когда Ариок прижимал к груди мертвое тело Сарена. Проклятье, этот взгляд обещал бурю. Люк тряхнул головой, чувствуя, как когти раздирают кожу на костяшках пальцев, и попытался с их помощью уцепиться за что-нибудь, чтобы устоять против теней и ветра; в конце концов ему удалось ухватиться за диван и подползти поближе. Держась за спинку дивана, он опустился на колени перед Ариоком и взял в руки голову друга.

– Прекрати. Ари, это же мы!

Ариок смотрел сквозь него. Шайрон одной рукой держал его за плечо, второй обхватил его сзади за шею и притянул к себе. Люк крепко обнял Ариока, прихватив при этом рубашку Шайрона. Он цеплялся за Ариока так, словно от этого зависела его жизнь.

– Хватит! – крикнул Шайрон прямо в ухо Ариоку. – Это ничего не изменит. Не позволяй им командовать собой. Это неправильно.

Все трое сидели так до тех пор, пока тени не успокоились; они медленно стекали с плеч Ариока волнами, в такт его прерывистому дыханию. Люк крепче обнял друга, чувствуя, как он постепенно расслабляется; он вынужден был поддерживать Ариока, чтобы тот не сполз на пол. Вместе с Шайроном они держали его и ждали. Гнев из-за того, что произошло, постепенно ушел и сменился печалью. Тело Ариока содрогнулось. Он рыдал.

– Кого или что нам сейчас разорвать на куски? – прошипел Люк, глядя на Шайрона.

– Я не знаю, как это объяснить, – ответил Шайрон. – Я до сих пор ничего не понял.