– Тс-с, милая. – Ее голос был теплым, как объятие. – Иди сюда.

Андромеда взяла руки дочери в свои и осторожно помассировала их, но это не помогло отогреть окоченевшие пальцы.

– Мне больно, мама, я не знаю, что делать.

По лицу Ахейи струились слезы, а белый мраморный пол был таким твердым. Она пыталась спрятаться под одеялами в самом темном углу своей комнаты, но укрыться от света было невозможно.

– Я знаю, дорогая моя, знаю. – Мать поднесла ее руки к губам, поцеловала костяшки пальцев. В ее темно-синих глазах была печаль.

– Он подслушал мои мысли. Он подслушал мои мысли, я не хотела, я не нарочно об этом подумала, я… я на секунду забыла, где я, – всхлипывала Ахейя, не сводя взгляда с багрового синяка на щеке матери, который уже начал заживать и пожелтел по краям. – Ты говорила мне, ты сказала, что надо быть настороже, когда я выхожу из дома, а я… я не смогла, так получилось. Мне так жаль, это я виновата, это я во всем виновата. Он снова изобьет тебя.

«Проклятье. Он должен избить меня вместо нее. Меня, а не ее».

– Нет. Послушай, – произнесла Андромеда, пододвигаясь ближе, обнимая тонкой рукой плечи дочери в попытке согреть своим телом ледяные пальцы Ахейи. – Ты ни в чем не виновата.

– Но он… он снова побьет тебя, и все из-за меня! – воскликнула Ахейя. Слезы капали на ее белое хлопчатобумажное платье. – Я вспоминала наш разговор, то, о чем мы говорили прошлой ночью, и он… он услышал.

– Взгляни на меня, пашди. – Андромеда приподняла подбородок Ахейи, вытерла слезы с ее ресниц. – Это… – Она взяла руку дочери и провела ее пальцами по своей щеке. – Это чепуха. Это я могу легко вытерпеть.

Ахейя отвела взгляд, чувствуя, как бьется какая-то жилка на изуродованной щеке. Словно само сердце Андромеды стучало у нее под пальцами.

– Но это… – продолжала мать, выпустив руку Ахейи и прикасаясь к ее лицу. – Я не могу вынести этот взгляд. Будь сильной ради меня. Это временно, ты же понимаешь? Все это временно.

Ахейя резко повернула голову и посмотрела на мать.

– Ничего подобного. Это наша жизнь.

– Андромеда! – Голос Офиона был хорошо слышен из коридора, потому что дверь комнаты Ахейи была сломана.

– Прячься, – быстро приказала мать, поднимаясь с кровати, но Ахейя уцепилась за ее рукав. Ее охватила паника, сердце чуть не остановилось.

– Нет! – вскрикнула она, расширенными от страха глазами глядя на мать.

– Ахейя, – едва слышно прошипела Андромеда, отрывая от своего локтя пальцы Ахейи. Она силой подняла дочь на ноги и толкнула ее к платяному шкафу с раззолоченными дверцами. – И сиди тихо, что бы ни услышала. Ты меня поняла?

Ахейя покачала головой. Ей трудно было дышать, пряди волос прилипли к влажной от пота шее.

– Нет. Нет. Мама, пожалуйста, не ходи к нему.

Ахейя вцепилась в дверцу шкафа, но мать оттолкнула ее; ей пришлось применить силу, и от напряжения она закашлялась. Ахейя споткнулась, выпустила ручку двери и повалилась на ворох белых платьев, которыми был забит шкаф. Зазвенели металлические вешалки.

– Прячься. Я приду за тобой, когда все кончится.

– Нет. – Ахейя хотела выбраться из шкафа, но Андромеда уже захлопнула дверь.

Нет.

Нет.

Нет.

Она нащупала золотую ручку, попыталась повернуть ее, но та не поддавалась, острый край больно врезался в ладонь.

– Прекрати. Ахейя, прекрати, – послышалось снаружи сдавленное шипение.

– Ты не должна решать за меня, – рыдала она. – Я не могу допустить, чтобы тебя покарали за то, что я сделала, прошу тебя.

«За то, что я подумала».

– Все будет хорошо. – Голос Андромеды дрогнул. – Только не вини себя ни в чем.

Ледяной кокон сковал Ахейю, и она непроизвольно стискивала ручку, будучи не в состоянии пошевелиться, пока не почувствовала, что золотые листья разрезали ей кожу.

– Нет, нет, нет, нет, – повторяла она без конца, тщетно пытаясь заставить себя повернуть ручку, выйти из шкафа. – Мама.

Она услышала с другой стороны двери какое-то царапанье, потом деревянная доска задрожала, раздался глухой удар.

– Мама, не надо. Пожалуйста, выпусти меня! – закричала Ахейя. У нее охрип голос, и она даже не знала, услышала ли ее Андромеда.

– Выпущу. Я выпущу тебя, пашди.

– Андромеда.

Голос Офиона звучал приглушенно, но этот звук пронзил Ахейю, словно удар ледяного копья, и где-то в животе возникла свинцовая тяжесть.

– Уже иду! – крикнула Андромеда, потом добавила, немного тише: – Это совсем ненадолго, дорогая моя.

Ахейя яростно мотала головой, пыталась усилием воли заставить руки двигаться; дверь гремела, но не поддавалась.

Потом она услышала удаляющиеся шаги, стук каблуков по мраморному полу, скрип двери.

Ахейя прикусила губу так сильно, что выступила кровь; в полной темноте она видела перед собой лицо матери, покрытое жуткими синяками. В ее жизни было так много синяков, так много переломов, так много крови.

Нет.

Нет.

Нет.

– Это я виновата. Это я виновата. Это я виновата.

Ахейя не могла ничего предпринять. Оставалось только стоять в шкафу, и она застыла неподвижно, словно ледяная статуя; сердце билось где-то в глотке, и его стук был единственным звуком в полной тишине… до того момента, пока она не услышала крики. Знакомые крики. Она уже не раз слышала их.

– Нет!

Ахейя села на кровати, обливаясь потом и дрожа от ужаса, и очутилась лицом к лицу с Люком, который стоял у изголовья, нахмурив лоб.

– Расслабься, принцесса, у меня нет склонности к некрофилии, – фыркнул он с недовольным видом, как будто она оскорбила его, и бросил ей какой-то кусок белой ткани.

Она рассмотрела тряпку, которая резко контрастировала с черными простынями.

– Пошли, – сказал он, пожимая плечами.

– Куда? – спросила Ахейя, постепенно приходя в себя. Кровь шумела в ушах.

Оказывается, ее лицо было залито слезами.

Вместо ответа Люк принялся расстегивать и застегивать маленькую пряжку на кожаном ремне, который удерживал на перевязи один из его черных кинжалов.

Ахейя не без труда подавила желание протянуть руку, схватить этот красивый кинжал и вонзить оборотню в плечо.

– Я вполне в состоянии одеться без посторонней помощи, – резко произнесла она, глядя на то, как Люк вытаскивает кинжал из футляра и играет с клинком.

Он проделывал это механически, бессознательно, словно это было самой естественной в мире вещью.

– Да, но ведь так будет неинтересно. – И он нагло оскалил зубы.

Эта ухмылочка раздражала, однако оборотень почему-то не казался Ахейе агрессивным.

Она нарочито шумно выдохнула через нос, ничего не ответила. Молчание затягивалось.

– Ладно, только давай по-быстрому. Я, блин, есть хочу. Ты дрыхла целый день, а я сегодня еще не обедал. – Люк в последний раз взглянул на нее, сощурив глаза, потом пересек спальню, вышел и закрыл за собой дверь.

– Шкота, – пробурчала Ахейя ему вслед – наверное, уже в двадцатый раз после того, как пересекла границу темного царства.

Против ожиданий, нефилимы не обращали внимания на оскорбление, а может быть, просто притворялись, что не понимают; но всякий раз, когда Ахейя его произносила, ей казалось, что к ее воображаемым доспехам добавляется еще одна пластина.

Она взяла себя в руки – точнее, попыталась – и отбросила в сторону шелковую простыню, которая вчера ночью облепила ее взмокшее тело.

«Твою мать, твою мать, чтоб ты провалился». Ахейя сжала голову руками. Босые ноги коснулись холодного, шероховатого пола. Она совершила непростительную глупость. Ей до сих пор казалось, что она чувствует руку Ариока у себя на горле, она еще слышала грязные слова, которые он нашептывал ей на ухо, ощущала кожей его горячее дыхание. Она сдалась практически не сопротивляясь, и ради чего? Ради того, чтобы испытать оргазм у него на глазах?

– Какого хрена ты творишь? – выругалась Ахейя, встала с постели и, сжимая в руке белую тряпку, направилась к окну. Ее шатало.

Выглянув в окно, Ахейя увидела прежнее черное небо и, поскольку еще не полностью проснулась, не сразу поняла, что наступил новый день. В груди чувствовалась та же пустота, нет, хуже – как будто там была какая-то рана, которая заживала очень, очень медленно. Чем дальше от нее находился Ариок, тем сильнее становилось напряжение во всем теле. Струна снова была натянута до предела. А чем ближе он находился, тем сильнее ей хотелось… хм-м…

Ахейя заскрежетала зубами.

«Сосредоточься».

Она взглянула на себя в зеркало и выронила тряпку – выражение лица, взгляд привели ее в ужас.

Это были ее глаза. Андромеды. Прошло столько лет, и все равно… Ахейя еще помнила их, это воспоминание жило в тенях, которые следовали за ней повсюду, и поэтому, глядя на себя в зеркало, она видела не свое отражение, а безжизненное лицо матери, залитое кровью. Ей всякий раз требовалось несколько мгновений на то, чтобы стряхнуть оцепенение и прогнать воспоминание, которое преследовало ее во время бессонных ночей. В конце концов ей это удалось. В зеркале отражалась всего лишь Ахейя; она стояла, вцепившись в край раковины, и глядела на себя так пристально, что заслезились глаза. В горле пересохло, и она с трудом сглотнула.

«Она умерла. Она умерла. Она умерла».

Ахейя вдруг заметила, что пальцы болят, разжала их, поднесла к груди на мгновение, пытаясь вернуться к реальности, собрать рассыпавшееся на кусочки разбитое сердце. Когда удалось немного успокоиться, она повернула кран и подставила руки под холодную воду. Вода почти сразу стала горячей. Ахейя ждала, пока не пошел пар, пока кожа не покраснела, потом плеснула себе в лицо, и это помогло прогнать остатки сна. Она снова посмотрела в зеркало, и ей показалось, что отражение осуждает ее; оно как будто выставило напоказ все ее недостатки и грехи и касалось их по очереди, словно струн музыкального инструмента.

И, пропади все пропадом, Ахейя не умела играть.

В груди снова заболело, когда она смотрела на тени, которые обезображивали ее лицо, воплощение света – на белые ресницы, впалые щеки, тонкую шею. Капли воды сверкали на черной рубашке, прикрывавшей мертвенно-бледную кожу. Ахейя была похожа на призрак и подумала, что, наверное, и является призраком – призраком женщины, которая когда-то была намного лучше, намного сильнее, женщины, у которой был дом, семья. Она медленно выдохнула, не обращая внимания на печальную мелодию, которую ее отражение начало наигрывать там, в зазеркалье, и попыталась привести в порядок спутанные белые волосы. Когда-то Ахейя носила короткую стрижку – до того дня, как Офион сказал, что она нравится ему с такой прической. После этого она поклялась больше никогда не стричь волосы.

Однако иногда неплохо было бы ходить с простой короткой стрижкой, подумала она. Например, в такой момент, как сейчас; масса волос была тяжелой, и обычно приходилось использовать несколько лент, чтобы поддерживать косы. Увы, сегодня Ахейя вынуждена была расправлять шелковистые белые волосы пальцами вместо щетки, потом собрала их на макушке. У нее не было ни лент, ни гребней, но волосы были достаточно длинными, и она смогла скрутить их в узел и завязать так, чтобы они не рассыпались – по крайней мере сразу. Разобравшись с волосами, она провела ладонью по шее, нащупала неровный пульс. Шея немного болела, и Ахейя поняла, что будет синяк.

«Да что с тобой такое?»

Воспоминания о прошлой ночи нахлынули так внезапно, что запылали щеки. Тогда она не могла контролировать себя, свои руки, дыхание, свое сердце – ничего. Даже до того, как появился Ариок и сжал ее горло своей могучей рукой, она думала о нем, видела его во сне. И ей это нравилось.

Она хотела этого. Хотела большего.

Ахейя испустила судорожный вздох и попыталась подумать о другом, о чем угодно, но только не об этом ледяном пламени, которое лизало ее кожу.

«Дело было не просто в его прикосновении, правда? – мурлыкало это существо в голове, напоминая о хриплом голосе Ариока и непристойных словах, после которых она забыла о стыде. – Его речи тебе тоже понравились, помнишь?»

Ахейя велела наглому голоску заткнуться, наклонилась, подняла с пола тряпку и расправила ее. Платье. Белое платье. Она не видела в этой стране ничего белого. Ни в шкафах, ни в коридорах, ни в одежде нефилимов.

Почему он дал ей белое платье? Может быть, он издевается? Может, это такая шутка? Неужели он собирается продемонстрировать ее своим подданным, словно ценный трофей?

«Ты здесь по своей воле», – напомнила себе Ахейя, и эти слова, которые она не желала слышать, заставили ее поморщиться.

«Тебе некуда больше идти. У тебя ничего нет. Никого нет».

Такова была ее реальность. Вечный холод, вечная зима. У нее было шесть дней. Шесть дней, дальше которых она не видела ничего…

«Обратно я не вернусь. И неважно, что значит „обратно“».

Слова произнес как будто кто-то чужой, не она сама, но, несмотря на это, услышав их, Ахейя почувствовала себя лучше. Сомнений не было. Эта страна, этот город – ее последняя остановка на пути к матери, которая ждет за чертой, отделяющей жизнь от смерти. Потому что в этой жизни ей нечего больше искать, не к чему стремиться, некуда идти, для нее здесь ничего нет. Ахейя не собиралась позволять митрам снова прикоснуться к себе, снова контролировать себя; она не желала быть средством достижения каких-то политических целей для этих тварей, жаждавших власти. Она поклялась себе в этом. Пусть они все провалятся в хел и вечно горят там.

«Нет».

Офион отнял у нее мать, детство, жалкое подобие счастливой жизни, которую она сумела создать для себя. Он больше не притронется к ней и пальцем. Эта мысль принесла покой, которого она давно не испытывала.

Шесть дней.

Ахейя скинула с себя черную рубаху, надела платье. Оно пахло чистотой и свежестью, как будто было недавно выстирано. Платье было облегающим, но не доставляло неудобства; оно было сшито из какой-то очень легкой материи, напоминавшей шелк, мягкой, приятной к телу. Покрой был простым – бретельки, подол выше колена. Совсем не то, чего она ожидала. Не было ни ремней, ни металлических заклепок, ни откровенных вырезов. Это было просто… платье.

Она медленно выдохнула, пытаясь успокоиться, справиться с дрожью в руках. «Борите наре канете». «Ты сможешь это сделать».

Ахейе показалось, что отражение смотрит на нее не слишком уверенно. Но она развернулась, вышла из комнаты и увидела в коридоре оборотня.

Люк стоял, прислонившись к стене напротив двери и скрестив руки на груди. Он недовольно хмурился. Видимо, такое выражение лица было типично для всех нефилимов – по крайней мере для тех, кого ей до сих пор приходилось встречать. Когда Ахейя закрыла за собой дверь, он быстро оглядел ее и кивнул в сторону выхода. В темных глазах на миг появился какой-то странный блеск.

Они некоторое время шли молча, и единственным звуком в длинном коридоре был шорох его подошв и ее босых ног по каменному полу.

– Неплохо бы улыбнуться, – внезапно произнес Люк с задумчивым видом.

– Я не улыбаюсь, – отрезала Ахейя.

Неприятное чувство, смесь отвращения и возмущения, охватило ее. Она ненавидела, когда другие указывали ей, что делать, особенно мужчины. Ахейя просто терпеть этого не могла, и если бы сейчас ее могущество было при ней, она сбила бы этого ублюдка с ног, чтобы он шлепнулся на задницу. Но вместо света пришлось довольствоваться в качестве оружия язвительными словами и прятать свои чувства поглубже.

– Разве тебе не следует сейчас веселиться, сиять и быть счастливой? – поддел ее Люк.

– Только в хорошей компании, – бросила Ахейя, когда они завернули за угол.

Перед ними простирался очередной коридор; насколько она помнила, в конце этого коридора находилось фойе.

– Злобная малявка, – буркнул оборотень. – Ты же хочешь быть здесь.

– Я не хочу быть здесь, – возразила она, и это было ложью лишь наполовину.

Ей необходимо было остаться здесь.

– Конечно, – ответил Люк и продолжил болтать с таким видом, словно ничего не произошло: – Ненавижу это крыло. – Он говорил, казалось, скорее себе, чем Ахейе. – Не могу понять, почему он тебя сюда поместил. Он никогда никого сюда не селит.

– Почему? – спросила она, но демон снова не обратил на нее внимания и принялся облизывать серебряное колечко в губе.

В прошлый раз этого украшения не было.

– Куда мы идем, на завтрак или на обед? – снова спросила Ахейя, когда они подошли к дверям фойе.

– Сейчас примерно середина дня. Не знаю, как называется этот прием пищи в твоем мире, – ответил Люк, глядя прямо перед собой.

«Меньше шести дней».

Они шли в молчании еще какое-то время, и наконец вдалеке послышались голоса, а потом коридор привел их в зал, отделанный отполированным до блеска мрамором с золотыми прожилками. Он был огромным, с четырех сторон находились выходы в другие помещения, а между ними – лестницы, ведущие на второй этаж. Ахейя не ожидала услышать смех и оживленную болтовню. Крики – может быть, но не смех.

Люк провел ее через зал к какой-то арке, за которой располагался просторный… атриум?

Остановившись на пороге, Ахейя даже рот приоткрыла от изумления. Она очутилась в огромном помещении с высокими окнами и стеклянным потолком, сквозь который были видны звезды и галактики. Горизонта не было, только небо, и это напомнило ей о ночах, когда она лежала на остывающем песке посреди пустыни, глядя на созвездия и размышляя о том, слышат ли Боги ее молитвы.

Стены были увиты ароматными черными цветами – Ахейя их узнала, цветок назывался «аклис». Эти лианы были повсюду, буквально каждый дюйм стен между окнами был покрыт ими, не считая сплошной каменной стены справа от двери. Впечатление было такое, будто атриум был пристроен прямо к горе. Грубый необработанный камень составлял неожиданный контраст с нежными, изящными цветами и панорамными окнами. Взгляд Ахейи задержался на стене, и она заметила струйки воды, стекавшие по трещинам и углублениям. Вода собиралась в большие золотые чаши, установленные на черном мраморном полу. У подножия этого искусственного водопада, на краю золотых чаш, сидели нефилимы; они оживленно болтали, некоторые держали в руках книги, некоторые – кубки, а кое-кто бросал в «бассейны» серебряные монеты.

Книги, судя по всему, были взяты с многочисленных полок, стоявших у стен; рядом с книжными полками были расставлены мягкие бордовые диваны и столики, украшенные сложными золотыми инкрустациями. Ахейя, подняв голову, принялась рассматривать стеклянный купол. Узоры на стекле напомнили ей огромную паутину. С потолка на тонких цепочках свисали лампы, в хрустальных футлярах мерцали и приплясывали крошечные сгустки энергии; свет преломлялся и падал на пол в виде сотен разноцветных пятнышек.

Воздух полнился сильным ароматом благовоний, сушеных цветов и трав, смешанным с запахами блюд, расставленных на столах. Сидевшие за ними нефилимы увлеченно беседовали о чем-то, склонившись друг к другу, смеялись, обменивались издевками и шуточками на своем языке и на языке смертных, который служил средством общения темной и светлой рас.

Вместо стульев вокруг золотых столов были разбросаны толстые подушки темных цветов. Сотни свечей горели в замысловатых подсвечниках. В зале собралось множество нефилимов: обычные левиафаны, оборотни, выставлявшие напоказ когти, серафимы с огромными крыльями, еще какие-то незнакомые Ахейе темные существа…

В последний раз оглядевшись по сторонам, она переступила порог и вошла в логово льва.