Призрачность

КЭТРИН

Корсет врезается в рёбра, когда я выпрямляюсь.

Музыка набирает силу, скрипка берёт пронзительное крещендо29. Затем раздается крик.

— Убийство!

Какая-то леди увидела труп.

Стекло разлетается вдребезги, когда она роняет свой бокал с шампанским и тут же падает в обморок. Несколько джентльменов подхватывают её.

В один миг музыка смолкает.

Лорд Габриэль Хоук поднимается с колен над телом, пока несколько людей накрывают труп льняной тканью.

— Никто не уходит, — приказывает он. — В восточном крыле совершено убийство.

∞∞∞

Жар бьёт в лицо первым. Он давящий и густой — словно входишь в кузницу. Огромный очаг пылает в чугунной печи. Гремят кастрюли. В печи трескается хлеб. Кипящий лук и пот пропитывают воздух. Это не тот Эшвуд, который видят аристократы.

Но он мой.

Нора идёт рядом — спина прямая, взгляд острый, её юбки касаются закопчённого камня. Десятки слуг заполняют кухню: одни работают, другие задерживаются слишком долго, их взгляды мечутся от меня и обратно. Это не почтение. Это оценка.

Не все они мои.

Обычно я знаю каждую постоянную горничную, каждого лакея и дворецкого. Но эти лица? Некоторые — чужаки.

Лакей, настолько высокий, чтобы достать головой до колокола. Еще и эта судомойка, которая держит метлу, как мушкет. И женщина, чей передник безупречен на кухне, полной хаоса.

Они носят цвета Эшвуда.

Но они не Эшвуд.

Когда я дохожу до центра кухни, моё присутствие замораживает каждого работника. Ложка с грохотом падает в кастрюлю. Скрипит дверь. Чайник долго и резко свистит.

— Все, — говорю я. При моём появлении кухня замолкает. — Наверху триста гостей. Среди них убийца. Паника пробирается сквозь стены. Это кончится сейчас.

Никто не говорит. Некоторые переглядываются.

Мальчик у картошки замирает.

— С этого момента, — продолжаю я, — Эшвуд должен прежде всего помнить о своих людях.

Кто-то шевелится у печей. Я поворачиваюсь на движение и вновь замечаю её — женщину с безупречным передником. Она мне незнакома.

— Вы, — говорю я. — Где вы служите?

Она моргает.

— Простите?

— Где вы служите? Ваше имя?

— Энн, ваша светлость. Горничная. Я… — Она колеблется. — Меня прислали из поместья вдовствующей герцогини.

У меня падает сердце.

Что?

— А вы? — Я поворачиваюсь к высокому лакею. Он выпрямляется.

— Роберт, Ваша Светлость. Оттуда же. Назначен в приёмный зал на сегодняшний вечер.

Ещё больше шёпота. Двое других слегка кивают. Повариха что-то бормочет в углу и её быстро толкают локтем в бок, заставляя замолчать.

Я смотрю на Нору. Её челюсти сжаты.

— Вдовствующая герцогиня прислала письмо с сообщением о болезни, но вместо себя отправила слуг.

— Меня не поставили в известность, — спокойно говорю я.

— Решилось в последнюю минуту, Ваша Светлость, — предполагает миссис Грейндж. — Для помощи.

— Помощи, — повторяю.

Мои глаза снова обводят кухню. Слишком много незнакомых лиц. А те некоторые, кого я знаю, — выглядят растерянными. Они не привыкли к неопределённости. Не здесь, в единственном месте, где всегда царил порядок.

— Миссис Грейндж, — говорю я, не поворачивая головы, — сколько слуг добавили сегодня?

— Восемь, — отвечает она. — Шестерых из поместья вдовствующей герцогини. Двоих из её охотничьего имения.

— Кто это одобрил?

— Дворецкий вдовствующей герцогини. Прислал записку с посыльным.

Разумеется.

Ничего официального.

Ничего, к чему можно придраться.

И тем не менее, они здесь, смотрят на меня и носят мой герб.

— Хорошо, — говорю я вслух, подбираю юбки и отворачиваюсь. — Мы будем делать то, что должны. Но к рассвету я хочу полный отчёт о каждом имени, каждом лице и каждом назначении. Без исключений.

— Да, Ваша Светлость, — отвечают все по очереди.

Я снова повышаю голос.

— Одеяла из западного крыла должны быть принесены в восточный коридор. Я хочу свежее бельё в гостевых комнатах к двум часам. Все коридорные фонари должны гореть до рассвета. Каждый камин — быть зажжённым, каждая лестница — подметённой. Если гость беспокоится — вы провожаете его. Если он паникует — вы его успокаиваете. Если он просит защиты Эшвуда — вы говорите «да» и делаете для этого все возможное.

По комнате пробегает дрожь. Страх ушёл. Родился импульс. У них есть обязанности и есть герцогиня, которая готова помочь.

Взгляды следуют за мной, когда я ухожу. Моё платье метёт пол, пока я прохожу мимо вереницы судомоек и конюхов — их спины теперь выпрямляются, плечи поднимаются под тяжестью цели.

— Мы не добыча, — шепчу я себе. — Мы не поддаёмся. Мы побеждаем.

Нора не даёт воздуху застояться и подхватывает там, где я остановилась.

— Джон, возьми двух мальчиков и подними бочки из подвала. Ничего, что нужно готовить. Холодные закуски, сыры, фрукты. Мод, проверь запасы мыла и лаванды — любой плачущей женщине нужна тёплая вода и что-то, чтобы её успокоить. Эдит, ты сегодня в коридоре вместе с Франческой и новой горничной — Марианной, кажется?

Она кивает, пока я скольжу мимо.

Тела спешно двигаются и обтекают меня, словно река из белой и чёрной ткани. Я чувствую это теперь — ответственность. Они смотрят на меня.

Поворачиваюсь к Норе, которая следует за мной.

— Не давай им бездельничать.

Она кивает.

— Я отправлю гонца в кабинет управляющего. Хочу увидеть эту записку.

— Мне нужна бумага. Печать. Всё.

— Поняла.

— И, Нора?

— Да?

— Если кто-то из них ослушается. Если кто-то исчезнет — ты найдёшь их. И приведёшь ко мне.

В её кивке не осталось мягкости.

Я двигаюсь к старой кладовой, где сушёные травы свисают с балок, а мука покрывает пол, как снег. Опираюсь рукой о каменную арку и медленно выдыхаю.

Я снова чувствую их — тех странных слуг вдовствующей герцогини.

Я не доверяю им, но я не боюсь их.

Потому что теперь это мой дом.

ДОРИАН

Позади меня Габриэль раздаёт приказы в моём собственном замке — как же тошно.

— Никто не покинет поместье, пока у нас не будет ответов. Восточное крыло запечатано. Тело изъято.

Эверли запирает парадные двери.

Звук грохочет по коридорам.

Поднимаются нервные шёпоты — приглушённые и вежливые, так умеют паниковать только аристократы. Мои глаза обводят гостей: платья пропитаны потом, напудренные парики слегка съехали набок.

Кэтрин движется сквозь них и иллюзия элегантности быстро рассыпается.

— Будут еда, огонь и кров, — говорит она перепуганной женщине, которая сжимает веер, её кожа теперь пепельно-серая. — Эшвуд не бросит вас.

Они смотрят на неё так, будто она уже призрак.

Нора уже работает, раздаёт указания прислуге. Одеяла. Вино. Свежая вода. Запереть подвал. Зажечь все коридоры. Принести фонари в гостевые комнаты.

Люди Габриэля начинают первый обход, опрашивают гостей, ищут несоответствия. Сегодня он выглядит скорее охотником, чем человеком — челюсти сжаты, сюртук в крови, пистолет всегда на поясе, наготове.

Кэтрин встречается со мной взглядом через бальный зал. Её выражение нечитаемо, но к этому времени я знаю этот взгляд. Она анализирует, наблюдает за каждым как за потенциальным подозреваемым.

Эшвуд никогда не был таким плотным. Тела заполняют каждую комнату, каждый коридор. Шёпот вьётся вверх и вниз по лестницам, как дым.

Габриэль выкрикивает очередной вопрос, переходя от одного лорда к другому. Он не оставляет камня на камне.

А я? Я наблюдаю, как и Кэтрин, только с другого ракурса. Мы обходим комнату вместе со всех сторон, разговаривая без слов. Я слежу за каждым её жестом. И за их фальшивой вежливостью. Я слежу за тенями, которые дёргаются там, где не должны, зная, что не могу быть уверен — наш убийца может быть не человеком.

Кто-то здесь уже убивал.

Он убьёт снова.

К полуночи мы разделили замок на две части. Дамы — в восточном крыле. Джентльмены — в западном. Это временно, сказал Габриэль, пока он не проверит каждое имя.

Но я вижу, к чему все это.

Это сдерживание.

Нора ведёт женщин.

Здесь триста гостей. Я знаю, возможно, пятьдесят по именам. Остальные — незнакомцы в роскоши. Одна из дам шептала, что это была горничная. Другая утверждает, что видела что-то движущееся в зеркале.

Воздух тяжёл от духов, пота и ужаса. Кэтрин встречает меня в коридоре.

— Вернёмся в наши покои, — шепчет она. — Там мы поговорим подробнее.

Она берёт меня под руку и я стараюсь не обращать внимания на гостей, бродящих по коридорам в этот поздний час.

Похоже, ни одна душа не может уснуть.

Покои герцогини были временно переданы. Поэтому мы запираем дверь в проходную комнату.

Там Кэтрин снимает корсет, но оставляет платье, волосы убраны. Она не будет спать.

Я — тоже.

Кэтрин наливает два пальца бренди и протягивает мне.

Я выпиваю залпом.

Сначала она не говорит, просто стоит у карты поместья, водя пальцем по границам.

— Триста человек, — говорит она. — Один убийца. Сколько ещё умрёт, прежде чем мы его найдём?

Коридор между нашими комнатами тем вечером слишком тих. Я встаю за ней, смотрю на пламя внутри лампы, затем устраиваюсь в кресле.

Я хочу сказать, что всё будет хорошо.

Но не могу.

Свечной свет изгибается в бра, тени у панелей мерцают.

— Не думаю, что сегодня кто-то уснёт, — наконец говорю я. — Нора поймала молодого лорда, пытавшегося сбежать через служебный туннель под оранжереей.

— Как глупо.

Он замолкает.

КЭТРИН

Я поворачиваюсь и вижу его — он сидит в кресле, рубашка расстёгнута наполовину, до пупка. Свет газовых ламп мерцает на острых чертах его лица, и на миг я забываю, что в восточном крыле гниёт труп.

— Почему Вы не спите, Ваша Светлость?

Затем он указывает на кресло, жестом приглашая меня присоединиться к нему у окна, выходящего во внутренний двор.

— Охрана только что закончила переселять последних гостей в западное крыло, — бормочет он. — Габриэль составляет списки. Сверяет имена. Он думает, что убийца — мужчина.

Мои глаза сужаются, когда я сажусь в мягкое кресло и опускаюсь рядом с ним.

— А Вы?

Он выдыхает через нос.

— Я уже не уверен, что это имеет значение.

Я изучаю его лицо. В его челюсти вялость, на бровях усталая складка.

— Они боятся, — говорю я.

— И правильно, — ровно отвечает он. — В этих стенах убийца и я понятия не имею, сколько ещё умрёт, прежде чем мы найдём виновного.

— Мы не можем позволить им увидеть наш страх — иначе начнётся истерия.

— Мы уже за пределами видимости, Кэтрин.

— Нет. — Я глубоко хмурюсь и натягиваю одеяло на бёдра. — Сейчас больше, чем когда-либо, мы должны играть роль.

Его рука легко касается моей.

— Дориан, ты слушаешь?

ДОРИАН

На ней всё ещё красное платье — теперь мятое, одно рукав спустился с плеча. Волосы убраны, но пряди выбились и касаются щеки. Она выглядит величественно, вызывающе, измученно и…

Невероятно.

Я хочу прикоснуться к ней, просто чтобы знать, что она настоящая.

— Они смотрят на нас, — продолжает она. — Свет, прислуга, корона. Если мы впадём в истерию, Эшвуд тоже падёт, а затем — всё. — Её голос понижается до испуганного шёпота и она прижимает руку к горлу, словно демонстрируя нашу сокрушительную гибель. — И тогда они нас повесят.

Я кладу свою руку поверх её, отвожу её руки и прижимаю к своей груди. Её взгляд следует за движением.

— Перестань. Ты себя расстраиваешь, принцесса.

Она хмурится на мои слова.

— Как мы можем притворяться, что всё в порядке, когда очередную девушку зверски убили?

Мои ладони накрывают тыльную сторону её руки.

— Мы всех ведём за собой, герцогиня. Для этого мы здесь.

Это заставило её замолчать.

Она поворачивается к камину смежной комнаты.

— Замок ощущается как запечатанная гробница, — жалуется она. — Возможно, я схожу с ума.

Её беспокойство очевидно, но мир не перестаёт вращаться.

— Я открыл хранилище, — говорю я.

Кэтрин замирает.

— Сегодня ночью?

— Если убийца охотится за активами короны, они могут попытаться снова. Лучше не рисковать. Я отправил их обратно с его королевским высочеством.

Её голос понижается.

— Ты уверен, что это то, чего они хотят?

— Нет. — Я смотрю на неё. — Но у этих убийств должна быть причина.

— Я поговорю с Норой и прислугой, — говорит Кэтрин. — Мы усилим гостевые коридоры, ужесточим контроль. Я позабочусь о женщинах.

Она наклоняется ближе, так, что её сладкие духи касаются моего носа.

Чем бы она ни мылась, это божественно.

— А я позабочусь о мужчинах, — бормочу я.

Наши взгляды встречаются. Не думая, я убираю прядь волос с её щеки.

— Поспи, если сможешь.

Между нами проходит мгновение жаркого молчания. Возможно, я чувствую это.

Возможно, моё сердце пропускает удар.

— Я попробую, — лжёт она шёпотом.

Ни один из нас не двигается, чтобы уйти.

Я сижу там, глядя на неё. Не в силах отвести взгляд. Мой член знает, чего хочет.

Поцелуй её.

Мой мозг говорит мне, что я её гублю.

Она умрёт, если ты позволишь этому продолжаться.

Мгновение тянется, как нить, натянутая слишком сильно, — пока наконец Кэтрин не отводит взгляд.

Она несчастна, это я знаю.

Я дурак, но это лучше, чем её смерть.

Она набрасывает овечью шкуру на кресло и возвращается в нашу общую комнату.

— Спокойной ночи, Ваша Светлость.

Верный своему слову, я не сплю.

КЭТРИН

Тишина хуже криков.

Эшвуд спит — тревожно, неравномерно. Я слышу это в стенах. В стонущих балках и в ветре, который завывает в дымоходе.

Мои покои неподвижны, огонь низок, запах пчелиного воска и розовой воды всё ещё ароматен от ванны, которую Нора заставила меня принять. Она расшнуровывает ленты на спине моей ночной рубашки, шепча заговоры, в которые сама не верит.

— Не беспокойтесь, Ваша Светлость. У двери дежурит гонец.

Я переодеваюсь в ночную рубашку и, когда она уходит, я запираю за ней дверь. Мне следовало бы спать. Вместо этого я шагаю из угла в угол. Снаружи двор пуст, фонари горят в стеклянных клетках. Я лежу там, пока часы в коридоре не бьют два.

Ворочаюсь в постели. Беспокойно.

Я не могу уснуть.

Мягкий скрип прерывает второй удар и дверь в коридор между нашими комнатами открывается. Когда я поднимаю взгляд, Дориан стоит в дальнем конце. Без рубашки, босиком, он держит в одной руке кубок с вином, волосы слегка взлохмачены.

Наши взгляды встречаются.

— Идите сюда, герцогиня, — предлагает он. — Хотя бы на эту ночь давайте бродить в одиночестве, но вместе.

Кивнув, я легко поднимаюсь с постели и пересекаю комнату босиком — моя ночная рубашка шепчет по коврам, холодный камень целует подошвы ног. Тишина между нами ощутима, когда я следую за ним. Войдя, Дориан ставит свой кубок на подставку.

— Ты не спишь, — говорю я.

Он качает головой.

— Как я могу, когда в моём доме убийца?

Я пересекаю холл к нему.

Медленно.

Свет свечей освещает его мускулистую кожу. Я не могу не смотреть на эту непристойность.

Почему он должен быть таким красивым?

Когда я останавливаюсь перед ним, он смотрит вниз, эти глаза всё ещё наблюдают. Затем они скользят по моим обнажённым рукам… по вырезу ночной рубашки… по распущенным волосам. Он поднимает руку и проводит по изгибу моей шеи. Кожа покрывается жаром.

— Они успокоились? — хрипло спрашивает он, голос теперь охрип.

Мой пульс бешено бьётся под кожей, когда я отвечаю.

— Гости? Некоторые. Не все. Были слёзы. Были обвинения. Одна графиня обвинила свою горничную в колдовстве.

Его губы дёргаются.

— Похоже на правду.

— А мужчины? — предлагаю я.

Он пожимает плечами, его пальцы скользят вниз.

— Они пьяны и напуганы. Но они подчиняются приказам. Они стремятся похоронить свой страх в девах, к которым больше не могут прикасаться…

ДОРИАН

Она дрожит и её дыхание трепещет у моей ключицы, пальцы впиваются в собственное запястье.

Я притягиваю её к себе, просто чтобы обнять.

Чтобы иметь её рядом.

Боги, я хочу её.

Кэтрин опускает голову мне на грудь и впервые за целую вечность воцаряется что-то вроде покоя.

— Все смотрят на нас, — шепчет она.

— Я знаю.

— Что, если мы их подведём?

— Тогда мы подведём.

Она замирает в моих объятиях.

— А если я сломаюсь первой? — спрашивает она.

— Тогда я сломаюсь вместе с тобой.

Она поднимает голову и её глаза ищут мои.

Я не спрашиваю себя об этом чувстве.

Я наклоняюсь и целую её.

Её руки скользят мне на плечи. Мои — на её талию. Мы стоим в полутьме, целуясь, словно грешники, а не муж и жена.

И когда она отстраняется, я не останавливаю её.

Она отступает в нашу комнату и бросает взгляд через плечо, пока её левая рука сжата у бедра поверх юбок.

КЭТРИН

Он не говорит.

Просто стоит там, без рубашки в открытом дверном проёме, его лицо скрыто тенями. Обе руки по швам, он ждёт разрешения — возможно, даже дышать.

Свеча у моей кровати отбрасывает золото по комнате и по изгибу моего позвоночника, под тонким льном ночной рубашки. Жар пробирает меня, когда я смело пересекаю комнату, не глядя на него.

Медленно.

Намеренно.

Моя грудь выпячена.

Пусть смотрит.

Пусть глазеет.

Не торопясь, шёлковый подол волочится за мной, тени танцуют на коже, которая больше не холодна, а обжигающе горяча. Я наливаю себе бокал красного вина и пью. Напряжение тянет спину. Я знаю, что он смотрит.

Я хочу этого.

Я не говорю. Я расстёгиваю ряд пуговиц на ночной рубашке. Одна за другой они расходятся. Рубашка соскальзывает с плеч и падает к моим ногам. Я не поднимаю её.

Он всё ещё не двинулся.

Но каким-то образом я знаю что он смотрит.

Я подхожу к огню, обнажённая, без спешки, и наклоняюсь, чтобы помешать угли кочергой. Тепло разливается по задней стороне моих бёдер, когда я вытягиваюсь, точно зная, что он видит: изгиб моих ягодиц и арку ступни на холодном камне.

Когда я снова встаю, я ничего не говорю.

Я скольжу к кровати, затем ложусь на бок. Моё тело открыто свечному свету, одна рука лениво лежит на подушке, другая скользит по животу, касаясь линии бедра.

Мои пальцы движутся медленно.

Вниз.

Я не смотрю на него.

Мне не нужно.

А ты смотри на меня, дурак.

Чёрные глаза блестят, когда он наблюдает, всё ещё стоя в темноте, порочный человек без контроля над чувствами. Эта мысль сводит с ума и меня.

Да…

Я опускаю пальцы и откуда-то из той темноты раздаётся рык.

Когда я касаюсь себя, это не лихорадочно.

Я хочу, чтобы он видел, как я горю…

Я хочу, чтобы он чувствовал то, что мог бы иметь.

Чего не может взять.

Я раздвигаю ноги, пальцы движутся вверх.

Я всё ещё не произношу его имени.

Его дыхание становится глубже и тяжелее.

Я представляю его сжатые кулаки, напряжение в груди, рык в горле, когда он берёт меня. Когда он внутри меня.

Он позволяет мне делать это.

Я наконец смотрю на него в дверном проёме. И его глаза не отводят взгляд, когда я ввожу два пальца глубоко внутрь. Удовольствие стекает, пропитывая простыни подо мной. Моё дыхание становится напряжённым.

Небеса…

Я касаюсь там, где помню его пальцы, где он в последний раз разрывал меня. Пока он стоит и смотрит, я подражаю его действиям, никогда на секунду не забывая, что он здесь.

Мои пальцы движутся вверх, пока не остаётся ничего, кроме экстаза, капающего с кончиков пальцев. Как я жажду чувствовать его внутри себя.

Как я жажду…

Образ взрывается — и он там, его член вонзается в меня, пока я не задыхаюсь.

«Ты не хочешь говорить о формулах и теориях, принцесса».

«Нет, Ваша Светлость, — шепчет мой разум. — Я не хочу говорить о формулах и теориях. Я хочу, чтобы Вы разорвали меня».

Мои пальцы погружаются глубже. Содрогаясь, я достигаю нирваны.

— Я спать, — шепчу я в темноту.

И я переворачиваюсь, сворачиваюсь в простынях и не оглядываюсь. Но темнота не уходит. Темнота остаётся, наблюдая за мной, ещё долго после того, как свеча догорает.