Сладострастие

КЭТРИН

С каменной террасы Северной башни я смотрю вниз на скалы.

Внизу, в темноте, поднялась дамба. Каменная лента прорезает океан, по краям мерцает медленное фосфоресцентное свечение воды, полной планктона. В лунном свете она светится призрачно-голубым вдоль отступившего прилива. А вокруг, собравшись вдоль берега, стоят группами на гребнях и склонах люди Эшвуда.

Их сотни…

Они без факелов. Их лица обращены вверх, плащи развеваются на солёном ветру, как призраки. Маленькая девочка на отцовских плечах поднимает руку и указывает куда-то.

Позади первые повозки со скрипом начинают спускаться по тропе — их осторожно направляют верёвками и голосами. С этой высоты они выглядят как игрушечные фигурки, движущиеся по звёздной дорожке. Некоторые несут факелы, чтобы лучше освещать путь. Их едет не меньше двадцати, бок о бок.

Дориан встаёт рядом со мной, его глаза смотрят не на дамбу, а на людей.

— Лес отнимает, а море даёт. Эшвуд выживает, потому что его люди помнят то, что забывает корона. В них — вся сила.

Я прижимаю руку к холодной каменной балюстраде27. Внизу жители начинают медленное, благоговейное движение. Они присоединяются к процессии — тащат ящики, ведут лошадей, поднимают бочки отточенным ритмичным движением. Им не нужно говорить, что делать.

Это их наследие.

И из этого высокого окна я смотрю как люди Эшвуда освещают свой путь памятью, ступая по костям моря под кровавой луной.

От толпы отделяется маленькая фигурка — мальчик, не старше десяти лет. Он бредёт к кромке воды, когда прилив отступает дальше, обнажая скользкий каменный хребет под морем. Мальчик опускается на колени, затем медленно погружает обе руки в мелководье.

Вода оживает.

Всплеск синего света вырывается наружу, останавливается на его пальцах, струится, как огонь, сквозь морское стекло. Планктон кружится — тысяча светящихся существ расцветает в ответ на его прикосновение. На один захватывающий дух миг кажется, что он держит звёздный свет.

Толпа смотрит в молчании — ни упрёка, ни оклика.

С башни наверху я не могу отвести взгляд. Даже выражение лица Дориана меняется — в его взгляде вспыхивает что-то древнее.

Узнавание.

И я знаю: он вспоминает, как впервые увидел звёздный свет.

Затем прилив начинает своё последнее отступление — путь теперь полностью обнажён, начинается работа.

Повозки катятся вперёд. Верёвки натягиваются. Товары переходят из рук в руки. Жители Эшвуда не ждут приказов. Они помнят. Они всегда знали.

Это час, когда Эшвуд движется.

Час, когда мы выживаем.

∞∞∞

Приглашение прибывает на серебряном подносе в одиннадцать. Лакей не говорит ни слова, лишь слегка кланяется и уходит.

Я откладываю корреспонденцию — отчёты из города. Есть ещё документы, которые нужно подписать, и вещи, которые необходимо распаковать для бала — но все это подождет. Я беру в руки конверт.

Приглашение сделано из плотного кремового пергамента, запечатано красным сургучом. Печать неоспорима — герб Эшвуда.

Её Светлости, Кэтрин, предполагаемой герцогине Эшвудской,

Мне будет приятно принять вас сегодня вечером в семь часов на частный ужин в Вин-Корте.

Я полагаюсь на то, что Вы прибудете одна, поскольку мероприятие носит личный и семейный характер. Ваша сдержанность, как всегда, ожидается и ценится.

Ужин будет подан незамедлительно.

Анна Сторм

Вдовствующая герцогиня Эшвудская

Я складываю бумагу один раз и кладу на стол

— Нора!

Служанка поднимает взгляд от починки моих перчаток в углу.

— Да, госпожа?

— Мне понадобится голубая парча на сегодняшний вечер и маленькие нефритовые серьги.

— Да, Ваша Светлость.

Она встаёт, разглаживая передник. Я делаю паузу, после чего добавляю: — И позовите миссис Грейндж из кухни. Я хочу кое-что приготовить.

Нора склоняет голову, недоумевая.

— К ужину?

— Как подарок… что-то простое.

— Да, герцогиня.

Миссис Грейндж прибывает двадцать минут спустя — вся в муке, спина прямая, в правой руке зажат деревянный половник, как скипетр.

— Вы хотели меня видеть, Ваша Светлость?

— Да. Я хотела бы приготовить немного китайской выпечки для вдовствующей герцогини на сегодняшний вечер.

Миссис Грейндж поднимает брови.

— Джемовые тарталетки? Песочное печенье?

— Нет. — Я встаю и подхожу к буфету, отпирая жестяную коробку из своих личных запасов. Внутри, завёрнутые в муслин, остатки редкой партии: сохранённая лотосовая паста, солёные утиные желтки и сушёная апельсиновая цедра.

— Мне понадобится мука, свиное сало и золотой сироп, если он остался.

Миссис Грейндж с подозрением оглядывает ингредиенты.

— И что это за выпечка, если позволите спросить?

Нора сглатывает ком в горле.

— Это лунные пряники. Её Светлость однажды учила меня… Они готовятся в Китае к празднику середины осени.

Выражение лица миссис Грейндж становится недовольным.

— Тяжеловато для подарка к ужину. И чужеродно.

— Их принято делить, — отвечаю я. — Символично. В честь семьи и единства.

Миссис Грейндж коротко кивает.

— Хорошо. Сало свежее, сироп почти засахарился, но ещё годится. Однако вырезать ваши восточные символы я не буду — у вдовствующей герцогини будет припадок.

— Я сама вырежу формы, — говорю я.

Миссис Грейндж фыркает.

— Как пожелаете...

Она поворачивается, чтобы уйти, но затем останавливается.

— Будут готовы к пяти. Нора их упакует.

— Конечно.

Когда дверь закрывается, служанка внимательно смотрит на меня.

— Вы уверены, госпожа? — спрашивает она. — Это смелый шаг.

— Это верный шаг.

Нора улыбается и склоняет голову.

— Тогда приготовлю коробку.

К вечеру я войду в гостиную вдовствующей герцогини не с извинениями, а с кое-чем более древним, чем её родословная. Кое-чем, сделанным моими руками. И если она намерена напомнить мне, где моё место, я напомню ей, откуда я родом.

∞∞∞

Улицы Эшвуда сужаются, когда мы приближаемся к Вин-Корту. Газовый свет ловится в тумане и особняк заливается янтарным сиянием. Окна освещены, но ни одно не открыто.

Исаак натягивает поводья, останавливая лошадей. Сначала мужчина молчит, но позднее бросает взгляд на меня через полустекло у дверцы кареты и говорит:

— Я буду неподалёку. Заберу Его Светлость и позже вернусь.

Я киваю.

— Спасибо, Исаак.

Он выходит и открывает дверцу. Я принимаю его руку и выхожу, одной рукой защищая маленькую коробку, завёрнутую в ткань и перевязанную лентой. Внутри четыре несовершенных, золотистых, ещё тёплых лунных пряника.

Дом ждёт — тёмно-кирпичный и безмолвный.

Я приближаюсь к входу.

Прежде чем я успеваю поднять руку, дверь открывается.

Вдовствующая герцогиня стоит на пороге: её губы накрашены глубоким кармином, платье цвета старого вина, а багровые драгоценности свисают с её ушей и шеи.

Моя спина автоматически выпрямляется.

Она приветствует меня элегантной улыбкой. Женский взгляд задерживается всего на миг, прежде чем она проводит меня внутрь.

— Моя дорогая Кэтрин, — говорит она. — Как пунктуально.

Я склоняю голову.

— Вдовствующая герцогиня.

Она отступает в сторону, не подавая руки.

— Входите, входите. Время никого не ждёт.

Я демонстративно переступаю порог с лунными пряниками в руках — предложенными, но не принятыми.

Взгляд вдовствующей герцогини скользит по мне.

Она не замечает коробку. Не произносит ни слова.

Словно я несу пустоту.

Мой план остаётся в силе — я крепче сжимаю свёрток, держа его ровно на ладонях.

Я отдам его позже, после ужина.

Дверь мягко закрывается за мной.

Столовая приветливо сияет свечами. Дом вдовствующей герцогини безупречен — богатые гобелены, начищенный деревянный пол.

Сегодня вечером всего несколько гостей: мужчина в безупречно сшитом сюртуке и женщина, чьи черты напоминают мне меня саму. Они обмениваются тихими любезностями.

— Ваша Светлость, — мужчина слегка кланяется. — Лорд Эрнест Уэтерби, к Вашим услугам. Надеюсь, Эшвуд находит Вас в добром здравии?

— Настолько хорошо, насколько это сейчас возможно, — выдавливаю я улыбку. — Столь тревожные времена испытывают даже сильнейших.

Женщина кивает. Её голос мягок, но она не называет мне своего имени.

Как невежливо.

— Это довольно тонкий баланс — поддерживать видимость, — говорит женщина.

Я смотрю на вдовствующую герцогиню, которая вскидывает руку и смеётся.

— Видимость — это валюта власти в Эшвуде. Никогда не недооценивайте её ценность.

Вдовствующая герцогиня садится рядом со мной.

— Итак, моя дорогая, — говорит она, слегка касаясь моей руки, — расскажите, как Вам такая новая роль? Должно быть, тяжёлое бремя.

Я тщательно обдумываю ответ, прежде чем заговорить.

— Это… честь, которую я всё ещё учусь нести.

Она понимающе улыбается.

— Учиться — половина битвы.

Сначала прибывает вино, я сразу отпиваю. Оно терпкое и сладкое.

Подают первое блюдо — тарелку с кремом из лука-порея и копчёной форелью. Форель легко разделяется на хлопья, маслянистая и насыщенная, оставляя на языке горьковатое послевкусие.

Лорд Эрнест поднимает бокал.

— За Эшвуд — да выстоит он.

Вдовствующая герцогиня встречается со мной взглядом. Она улыбается, присоединяясь к его тосту.

— Выносливость — всё, что у нас осталось.

Второе блюдо следует сразу же: тушёный голубь и запечённые корнеплоды, покрытые тёмным соусом из красного вина. Мясо нежное, слегка с кровью. Я ем медленно, взвешивая слова так же осторожно, как каждый кусочек, а коробка с лунными пряниками всё также лежит у меня на коленях.

Десерт подают на нескольких тарелках — засахаренные фрукты и пряные сливки.

Затем мужчина в сшитом сюртуке встаёт.

— Прошу прощения, — говорит он, — но некоторые вопросы требуют… меньшей формальности.

Он начинает расстёгивать сюртук, обнажая шрам на ключице. Женщина тоже встаёт, её платье также сползает.

Я резко поднимаюсь со стула, испуганная, по коже пробегает тревога.

— Милорд…

Улыбка вдовствующей герцогини становится глубже.

— Довольно впечатляющее представление, не правда ли? — шепчет она. — Почему бы Вам не остаться? Никто не причинит Вам вреда, если Вы останетесь…

Их движения превращаются в безмолвный танец — медленный, намеренный, отрепетированный. Руки касаются, губы приоткрываются в едва скрываемом желании.

Коробка сминается у меня на коленях и я сижу, окаменев, пока кожа на голове горит от стыда.

Я не понимаю, что происходит…

Вдовствующая герцогиня наклоняется вперёд, её пальцы скользят по груди мужчины, затем по спине женщины. Женщина мурлычет в ответ.

— Пылкая страсть, — шепчет она сладострастно, — но такая скрытая.

Затем поворот ко мне и чёрные глаза расширяются, когда она улыбается.

— Моя дорогая Кэтрин, власть требует жертв, которых Вы ещё не понимаете. Но она преподносит и удовольствия, которые Вы тоже можете взять…

Её рука касается моей под столом. Лёгкий укол, отчего я морщусь от боли.

— Ваша кровь, — шепчет она, — связывает нас всех, хотите Вы того или нет. Теперь Вы — семья. И мы должны хранить кое-какие секреты, чтобы защитить семью, не так ли? Вы понимаете это лучше, чем кто-либо, правда?

Ужас душит меня, но я выдавливаю улыбку.

— Д-да, конечно, Ваша Светлость.

Внутри этой комнаты греха я знаю.

У меня нет выбора, кроме как остаться.

Горло сжимается, когда тяжёлая дверь снова открывается. Девушку вводят тихо, в сопровождении безмолвного слуги. Ей едва восемнадцать, бледная и осунувшаяся, её глаза пусты от ужаса. Поношенное платье служанки облегает хрупкую фигуру, она дрожит, избегая моего взгляда, пока её ведут вперёд.

Лорд Эрнест смотрит с тёмной жадностью. Его глаза блуждают по нежному телу девушки и он практически истекает слюной, когда она приближается.

Голос вдовствующей герцогини становится приторно-сладким, когда она жестом подзывает её ближе.

— Подойди, моя дорогая. Сегодня ночью ты узнаешь, что значит быть частью семьи.

Девушка с трудом сглатывает, колени слабеют, когда грубые руки Эрнеста сжимают её бёдра, притягивая ближе.

Его рот опускается на её шею, зубы царапают кожу бледную, как лунный свет, затем пальцы скользят под её платье, исследуя с грубой жадностью, от которой мой желудок выворачивается.

Вдовствующая герцогиня наблюдает, холодно забавляясь.

— Как восхитительно, — шепчет она.

Когда рука Эрнеста забирается под юбку служанки, а его губы приоткрываются в отчаянной потребности, вдовствующая герцогиня поднимает руку.

— Довольно, — приказывает она.

Эрнест замирает, грудь тяжело вздымается. Девушка задыхается, разрываясь между страхом и стыдом, но улыбка вдовствующей герцогини становится глубже, когда она поднимается со стула и делает шаг вперёд.

А я могу только смотреть.

Её руки собственнически скользят по пальцам Эрнеста, скользким от дрожащего жара девушки. Она отталкивает девушку с жестокостью, не терпящей возражений.

— Не сейчас, — шепчет вдовствующая герцогиня. — Сегодня ночью ты служишь другой цели. Кэтрин, ты смотришь? Это только для тебя.

Рука вдовствующей герцогини движется. Она скользит вниз и стягивает его бриджи.

Эрнест стонет.

— Да, моя богиня…

Её рот поглощает его длину с отработанной лёгкостью, глаза ни на мгновение не отпускают меня. Дыхание мужчины сбивается, мышцы напрягаются, когда она берёт его глубоко, медленно и намеренно.

Он выходит, слюна течёт по подбородку герцогини.

— Вкуси меня, — приказывает она.

Мужчина входит в неё, а девушка прижимается языком к вдовствующей герцогине. Он задыхается, когда пальцы женщины обхватывают горло девушки. Она задыхается, глаза широко раскрыты от ужаса. В глазах герцогини плещется возбуждение.

Служанка стоит застыв, её слёзы блестят, а моя кожа горит от стыда и ужаса.

Я хочу убежать, но не могу.

Из-за его спины появляется безымянная женщина. Она приседает под ним и её лицо оказывается у него между ягодиц.

Он снова стонет. Сквозь стиснутые зубы, он шипит.

— Я близко…

Вдовствующая герцогиня отстраняется, позволяя его семени брызнуть на пол, усмехаясь, когда он падает на лицо безымянной женщины — использованный и послушный.

— Чёрт.

Пальцы сжимаются на горле девушки.

Она задыхается.

Анна проводит пальцем по щеке девушки.

— Теперь ты — семья. А семья хранит секреты. Теперь будь хорошей служанкой и убери это.

Девушка смотрит на меня, безмолвно умоляя. Я открываю рот, но не могу произнести ни слова.

— Да, госпожа.

Она опускается на дрожащие руки и колени.

Коробка в моей руке сминается ещё больше, когда её язык слизывает семя мужчины с полированного дерева.

Моё горло сжимается, жар заливает лицо.

Нет выхода. Нет выбора.

Затем комната снова затихает.

После служанка не говорит ни слова. Она убегает, а вдовствующая герцогиня позволяет это.

Свечи чадят в подсвечниках. Пот, железо и запах перебродившей жидкости витают повсюду. Девушка вернулась в тень с пустыми глазами.

В дверях появляется слуга. Герцогиня лениво поднимает бокал, словно весь вечер был не более, чем минутной прихотью.

— Что ж, — вздыхает она. — Час поздний.

Я киваю, руки сжаты так сильно вокруг коробки с лунными пряниками, что я уверена — они превратились в крошку.

Вдовствующая герцогиня встаёт первой. Она движется, как шёлк и дым. Я следую за ней, ошеломлённая.

Она подходит ко мне и поправляет воротник моего плаща. Её пальцы слишком тёплые.

— Вы хорошо справились, — победоносно отвечает она.

Я ничего не говорю. Я не могу говорить.

Её рука касается моей щеки.

— Вы смотрели и не побежали. — Она наклоняется ближе. — Это всё, о чём мы просим. Спасибо, что пришли на ужин.

Она целует меня в лоб. Её губы оставляют после себя что-то влажное, и я не знаю, вино это или что-то ещё.

Мой желудок подпрыгивает.

— Теперь Вы — семья. Идите домой, герцогиня. Отдыхайте.

Слуга открывает дверь. Снаружи ждёт карета, а внутри — Дориан, весь тёмный и угрожающий в лунном свете. Лошадь фыркает, когда Уильямс помогает мне забраться внутрь.

— Как прошёл ужин? — спрашивает Дориан. — Надеюсь, не слишком скучно. — Он смотрит вниз и замечает коробку с лунными пряниками, всё ещё в моей руке, и хмурится. — Мне жаль, Кэтрин. Не думаю, что она желает жестокости.

Я открываю рот, пытаясь ответить, но ничего не выходит, поэтому я выдавливаю улыбку.

Его бровь поднимается при этом жесте.

— Ваша Светлость?

Дверца кареты с глухим стуком закрывается за мной, и я вздрагиваю.

— Кэтрин? — повторяет Дориан. — Вы в порядке?

Внутри того дома ничего не случилось.

Ужин. Десерт. Вылизывание. Пол.

Мой желудок подпрыгивает и я закрываю глаза.

Нечего сообщать.

Поцелуй вдовствующей герцогини жжёт мою кожу.

Мои пальцы подёргиваются.

И тут я замечаю бутылку с настойкой Дориана.

— Можно? — спрашиваю я и не жду ответа. Я беру фляжку и пью.

Всё, что угодно, лишь бы забыть.

Настойка начинает действовать слишком быстро, и Дориан, даже будучи варваром, достаточно умён, чтобы не стоять у меня на пути.

Он ёрзает на сиденье и смотрит в окно.

— Я устроил так, чтобы вдовствующая герцогиня заняла особняк за пределами замка Эшвуд. Так удобнее, а содержание покрывает её нужды. — Он бросает на меня взгляд, его глаза виновато опускаются. — Мы никогда не знали друг друга раньше…

На его губах появляется напряжённая улыбка.

— Я рад, что о ней хорошо заботятся. После смерти отца моя обязанность — заботиться о ней.

Я с трудом сглатываю, когда воспоминания о вечере возвращаются. Я не поправляю его. Я не могу рассказать ему, что видела и что вынесла.

У него и так достаточно бремени.

— Нет… она была вполне… сносной.

Взгляд Дориана не отрывается от дороги, пока карета катится вперёд.

— Мы распылили яд по опушке леса прошлой ночью, — говорит он размеренно. — Состав разработан так, чтобы остановить распространение инфекции, воздействуя на её корень. Он действует медленно, разъедающе, но контролируемо.

Я подаюсь вперёд.

— Распылением занималась прислуга?

Он кивает.

— Они понимали риски. Никто не заходил за периметр. Прямое проникновение — смерть; яд — наш щит, а не лекарство.

Затем он посмотрел на меня очень серьёзно.

— Лес должен быть лишён того, что питает заразу. Этот метод сохраняет окружающую экосистему, одновременно удушая чуму. Точность — ключ к нашему спасению.

Мои пальцы сжимаются на подлокотнике.

— Это просчитанный яд.

Выражение лица Дориана становится жёстче.

— Необходимый и беспощадный. Нам повезло иметь союзников, готовых испачкать руки.

Настойка действует быстро — слишком быстро. Жар в груди распространяется, притупляя отголоски воспоминаний, но не стирая их полностью.

Ничто никогда не исчезает.

Ни здесь. Ни в Эшвуде.

Нигде.

Дориан больше ничего не говорит до конца пути. Он наблюдает за мной краем глаза, но не настаивает. Возможно, он чувствует это во мне — стыд или ту сладкую пряность, которой вдовствующая герцогиня сдобрила моё вино. Его взгляд задерживается, когда он думает, что я не смотрю, но молчит.

Эшвуд поднимается перед нами — окна тёмные, железные решётки свежеприварены к окнам. В тот миг, когда карета останавливается, он скользит по сиденью и поднимает меня на руки.

Я не протестую.

— Спасибо, — говорю я.

— Вы устали. Отдых зовёт Вас, принцесса.

Он выносит меня в ночной воздух. Ветер резок, но его тело защищает меня от него.

Внутри мраморный пол звенит под его сапогами. Прислуга, если и видит нас, то делает вид, что нет.

Дориан поднимается по лестнице через две ступеньки, держа меня так, будто я могу разбиться. Его хватка нежна, но уверена. Не собственническая. Не боящаяся меня.

Боящаяся за меня.

Мы достигаем моей комнаты. Дверь со скрипом открывается. Огонь в камине поддерживали живым.

Он не спрашивает, нужна ли мне помощь. Не оставляет меня на пороге, как вежливый незнакомец. Он входит и укладывает меня на кровать.

Затем опускается на колени, и свет камина танцует на испорченном шёлке моего платья.

Дориан…

Без слов он начинает расстёгивать застёжку у моего горла. Он снимает с меня плащ, складывает его и откладывает в сторону. Затем его руки скользят к застёжкам платья.

— Я могу сама… — начинаю я.

Но мои руки не двигаются и он не отвечает. Просто продолжает с безмолвной грацией.

Пуговицы на спине расстёгиваются одна за другой. Платье ослабевает. Он снимает его с моих рук, затем поднимает ноги, чтобы снять его полностью, обнажая сорочку. Она скромна. Она чиста. А я — нет.

Его взгляд остаётся сосредоточен на задаче. Но я не пропускаю того, как он сглатывает. Нижнее бельё остаётся на мне. Он не раздевает меня дальше.

— Теперь отдыхайте.

Он натягивает одеяло на моё тело и укутывает до самой груди. Затем садится на край кровати. Его рука находит мои поверх одеяла. Они дрожат.

— Итак, — бормочет он. — Было… хуже, чем я опасался?

Я не смогла ответить. Мой рот онемел от горькой настойки.

Его челюсть сжимается, но он не настаивает.

Наступает долгое молчание. Он смотрит в огонь, большой палец рассеянно гладит мои костяшки.

— Я не хотел держать её близко. Я отправил её в тот дом, потому что она была мне чужой.

Я смотрю на него. В его глазах стыд.

Он не знает.

Я киваю. Это всё, на что я способна.

Он наклоняется вперёд и целует тыльную сторону моей руки.

Это совсем на него не похоже.

— Я скоро вернусь, — мягко говорит он.

Затем он встаёт и направляется к двери.

Прежде чем он успевает уйти, мой усталый шёпот догоняет его.

— Не уходи… Пожалуйста, не уходи.

Его шаги замедляются.

Он возвращается.

Я похлопываю по месту рядом со мной на матрасе.

— Возможно, у тебя есть какие-то теории, которые ты хочешь обдумать вслух?

Он колеблется, затем пересекает комнату и снимает сюртук, затем сапоги.

— Ты не захочешь говорить о формулах и теориях, принцесса.

Он расстёгивает рубашку и мои щёки согреваются. Она соскальзывает с его тела на пол. Он позволяет ей упасть там и предстаёт передо мной обнажённый, не считая бриджей и сапог.

Мой живот трепещет.

Красота не выбирает своего хозяина.

Я не спорю, когда он скользит под одеяло, стараясь не касаться меня. Я поворачиваюсь к нему, прижимаясь лбом к его горлу.

Потому что он прав.

Это именно то, чего я хочу.

ДОРИАН

Она не говорила всю ночь.

И я не спрашивал.

Что-то случилось. Я знал это по тому, как она смотрела на камин, словно тот мог заговорить. Я боялся, что она подавлена приготовлениями к балу.

Она же говорила об орхидеях из дворца.

Я думал об этом всё больше, когда оставил её в её комнатах и спустился по чёрной лестнице, мимо кухонь, мимо винных погребов, в нижний склеп, где ждал Эверли.

Питер уже там, руки в земле. Он кивает один раз — без вопросов.

— Что это у вас там, Ваша Светлость? — спрашивает Уильям.

Я не помню, чтобы брал печенья. Смятая коробка всё ещё перевязана розовой лентой. Я открываю её, не отвечая, и Уильям ухмыляется при виде содержимого.

— Еда!

Он берёт один, не спрашивая, и сразу впивается зубами в выпечку. Через секунду его лицо меняется.

— Они решительно отвратительны, Ваша Светлость. Я избавлю Вас от них.

Он тянется, чтобы забрать остальные и я выхватываю коробку из его рук. Его лицо падает при провале его уловки. Я краду один, прежде чем он успевает снова, и запихиваю в рот.

Выпечка легко поддаётся. Она мягкая, с оттенком сладости. Не слоёная, а плотная, рассыпчатая оболочка. Затем идёт начинка.

Это паста — гладкая, густая, почти кремообразная, слегка подслащённая, но не приторная. Вкус тонкий, между каштаном и ванилью, с оттенком чего-то цветочного. Он мне знаком, хотя я не понимаю откуда.

Мой язык натыкается на солёный утиный желток в центре. Он твёрдый, немного меловой, солоноватый. Затем земляная соль. Я делаю паузу, жую медленнее.

Как… неожиданно…

Оттенок цитруса связывает всё вместе.

Сладость…

Солёность…

Насыщенность…

Я доедаю кусок, смотрю на остальное и закрываю коробку.

— Я изымаю эту коробку. Теперь она принадлежит мне.

Раздражённый Уильям проклинает меня и возвращается к работе.

Бочки выкатывают из старого склепа-хранилища. Окованные железом, запечатанные воском. Запах немедленный — как гнилые цитрусы, сера и металл. Концентрированная смесь. Настойка, лауданум, растворённые соли свинца, яд, собранный из Чёрной Белладонны, растущей у восточных скал.

— Я видел движение у опушки леса, — тихо говорит Питер. — Что-то со слишком многими глазами.

— Тогда мы двигаемся быстрее, — бормочу я.

Мы перетаскиваем бочки вручную. Всего четверо мужчин и я. Никто не должен знать. Ни Кэтрин. Ни Габриэль. Даже корона.

Это место проклято.

Я не позволю этому распространиться и за холм.