«Когда мне было 6 или 7 лет, меня постоянно мучил своеобразный повторяющийся кошмар, в котором чудовищная раса существ хватали меня за живот и несли через бесконечные лиги черных просторов над башнями мертвых и ужасных городов.»
Говард Филлипс Лавкрафт, письмо Вирджилу Финли от 24 октября 1936 года
Было уже около половины одиннадцатого. Через приоткрытую дверь сырым сквозняком сочились сумерки. Резкий свет от круглой лампы на потолке заливал внутренности гаража неприятным холодным сиянием, от чего в голову невольно приходили мысли о морге. Сверкающий металлом стол только усиливал это мрачное впечатление.
И хотя, инструменты были не хирургические, а слесарные, лежали они в безупречном порядке, словно скальпели, ножницы и пилы под рукой опытного патологоанатома.
Константину Петровичу гараж представлялся вовсе не моргом. Для него это была операционная. И в этой операционной уже который год реанимировался старый четыреста двенадцатый «Москвич».
— Ну что, Петрович? Что там на этот раз? — интересовался сосед.
Под вечер каждой пятницы он неизменно заглядывал в гостеприимно открытую дверь.
— Вскрытие покажет, — важно отвечал Константин Петрович, вытирая руки ветошью.
— Мастер ты, Петрович, — восхищался сосед и, подмигнув, добавлял. — Ну что, по маленькой?
Через минуту небольшой верстак уже застилали газетой, гость извлекал из кармана бутылочку, хозяин — из сумки нехитрую закусочку, и круглая лампа под потолком светила уже не так неприветливо. С настенного календаря за 1980 год тепло улыбался олимпийский мишка с кольцами на пузе, сосед нес какую-то чепуху, и торопиться было совершенно некуда. Это была традиционная «гаражная» пятница.
Сегодня тоже была пятница, но соседа Петрович не ждал.
Соседа нашли мертвым два дня назад.
И нашли, как бы это сказать… не всего.
От гаражей к жилым пятиэтажкам вела местами утоптанная, местами посыпанная гравием тропинка. Она проходила через небольшой запущенный парк. Когда-то здесь были прогулочные дорожки, киоски с газировкой и даже фонтан в центре. Сейчас киосков не осталось — их растащили на доски и фанеру, облупившийся и потрескавшийся фонтан зарос крапивой, а прогулочные дорожки можно было едва различить среди одичавшей сирени.
Вот здесь, в фонтане, в его давно высохшем бассейне, соседа и нашли. Верхнюю часть тела.
Милиция оцепила место происшествия и никого туда не пускала. Говорят, в поисках нижней части тела кинологи с собакой целый день рыскали по парку. Заглядывали под каждый куст, обнюхивали каждый корень, но так ничего и не нашли.
Ходили слухи, что даже приезжал какой-то следователь из центра. Но он тоже ничего не нашел.
Вот такие дела.
Константин Петрович печально посмотрел на сверкающий никелированным бампером «Москвич», на приоткрытую дверь гаража, в которую сосед уже никогда не заглянет, вздохнул, извлек из сумки нехитрую закуску и бутылку «Столичной».
Хорошего человека нужно помянуть.
Помянул, закусил килькой в томатном соусе, потом еще раз помянул и еще раз закусил.
Третий раз помянуть Константин Петрович уже не успел.
Лампа над головой загудела, замигала и погасла. В наступившей темноте нечто холодное и скользкое обвило кисть правой руки. Затем это «нечто» рвануло так, что плечо выскочило из сустава, и потащило кричащего от ужаса и боли Константина Петровича куда-то вниз, под дно его четыреста двенадцатого «Москвича».
Сережка проснулся от ощущения невыносимого горя и заплакал.
На плач отворилась дверь, и послышался усталый мамин голос — такой, каким он бывал по вечерам, когда она укладывала Сережку спать пораньше, а сама потом долго сидела на кухне за закрытой дверью.
— Сережка, спи давай! Большой уже! — мамин язык слегка заплетался, поэтому вместо «большой» у нее получилось что-то похожее на «больной». — Маме надо отдохнуть. Спи…
Из открытой двери повеяло запахом уколов. Так обычно пахла ватка, которой врач натирал Сережкину руку, прежде чем воткнуть в нее иглу шприца.
Сережка замер, затаив дыхание. Пусть мама подумает, что он опять засыпает.
И он заснул, поджав под одеялом коленки и прижимаясь мокрой щекой к своей любимой игрушке.
Во сне Сережка снова летал.
Утро было яркое, солнечное. Тюлевые занавески на окне чуть колыхались от свежего летнего ветерка, и воспоминаний о ночном сне не осталось.
Сережка с удовольствием позавтракал большим ломтем белого батона с малиновым вареньем, запил его чаем и отпросился у бабушки во двор погулять.
Во дворе, у скрипучей карусели, уже собрались соседские мальчишки во главе с Ржавым Ленькой.
На самом деле Ленька не был ржавым — он был рыжим. А еще он был задирой, умел ходить на руках и далеко, звонко плевать сквозь щель между передними зубами.
Сережкин брат Колька тоже был задирой, тоже умел ходить на руках, но вот плевать так, как Ленька, не мог — щели между зубами у него не было. Зато он мог свистеть, засунув два пальца в рот.
А еще Ленька Ржавый был горазд на всякие подвиги. На стройку залезть в выходной день, да в вагончике строителей по карманам спецовок пошарить. В окно надоедливому дворнику Митяю камнем засадить. Бездомную кошку на пустыре привязать к кресту из палок и сжечь заживо.
Причем делал это не сам, а в качестве проверки на «слабо» подначивал младших.
Помнится, из-за кошки брат Колька сильно подрался с Ржавым, расквасил ему нос и выбил передний зуб.
Мать Леньки тогда ходила жаловаться Колькиным родителям.
Кольку наказали за безобразную драку, грозились поставить на учет в детскую комнату милиции. Про кошку никто и не вспомнил.
Но было это давно, еще прошлым летом. Теперь бывшие приятели снова помирились, но некоторый холодок и напряжение в отношениях остались. И сказывался этот «холодок» в основном на Сережке. Особенно когда брата не было рядом.
Сейчас Кольки рядом не было — его сослали в пионерский лагерь. Именно сослали, потому что лагерь старший брат терпеть не мог и рассказывал о нем страшным шепотом жуткие истории.
Например, про то, что там заставляют ходить строем. Или как один раз, в конце третьей смены, стали пропадать дети, а в столовой на завтрак вдруг начали подавать необычные и очень вкусные пирожки с мясом.
Или про то, как ночью из красного пятна на стене спальни выходила женщина, окутанная окровавленным саваном, и всех, кто не спал, утаскивала за собой в красное пятно и там пожирала вместе с костями.
А еще про Черную Руку, Гроб на семи колесиках и Синие Ноги.
Сережка слушал эти рассказы, замирая от ужаса, и думал о том, что никогда-никогда в жизни не позволит себя услать в этот страшный лагерь.
Наверное, тогда ему и стали сниться кошмары. В них его кто-то хватал, кто-то тащил, кто-то душил. Подробностей Сережка не помнил, но каждый раз просыпался в слезах и мокрый от пота. А иногда даже писался в постель, что вызывало колкие насмешки брата и усталое беспокойство мамы.
Все прекратилось, когда он нашел Акху.
Мальчишки у карусели что-то бурно обсуждали. Вернее, говорил один — Андрюха по прозвищу Бульбулятор. От возбуждения он раскраснелся, хватал ртом воздух, и от этого понять его было совсем невозможно.
— К-крофи-ш-ши п-пов-ш-шему г-гаражу! Н-на поток-к-ке даш-ш-ше! В-в-вот т-т-такое п-п-пятно! — Бульбулятор раскинул пухлые руки во всю ширину, демонстрируя размер пятна. — Рук-к-ка от-т-торванная! Н-н-на п-пороге! Г-г-голова из п-под М-моск-к-вича с-с-смотрит!
— Ты можешь заикаться помедленнее?! — раздраженно сплюнул Ржавый. — Какая рука? В каком гараже?
Андрюха на секунду перевел дух, собрался с силами и вдруг выпалил очередью, почти внятно:
— П-петрович! В г-гараже! М-мертвый!
— Кто сказал? — Ленька Ржавый недоверчиво прищурился.
— В-вараксин!
Сережка, затаив дыхание, слушал подробности, которые Бульбулятор выдавал мелкими порциями, хватая ртом воздух и прерываясь, чтобы вытереть нос и отдышаться.
Из его рассказа выходило так.
Дед Вараксин из второго подъезда ни свет ни заря собрался за грибами. Выкатил из своего гаража «Урал» с коляской и даже уже его завел, как заметил, что дверь в гараж Петровича приоткрыта.
Дед не очень-то ладил с Петровичем, но открытая дверь — это непорядок. А непорядка Вараксин, как бывший военный, не любил.
Несколько раз он постучал, затем пару раз позвал:
— Эй, Петрович!
Потом подождал немного и только после этого решил войти.
В гараже было темно, на полу что-то разлито, валялось какое-то битое стекло…
— Эй, Петрович! — еще раз позвал дед Вараксин. — Ты здесь?
Петрович был здесь.
В свете чиркнувшей спички было видно, что он спрятался под своим «Москвичом» и выглядывает из-за заднего колеса.
— Ты чего там? — дед почувствовал неладное и наступил на что-то мягкое.
Спичка высветила на мокром цементном полу руку.
Рука была в рукаве от клетчатой рубашки Петровича. Вот только Петрович под «Москвичом», а рука почему-то здесь. Вот она, в какой-то темной луже…
Спичка обожгла пальцы.
Дед охнул и бросился вон.
Телефон-автомат у ворот гаражей не работал. И дед, совсем забыв про свой мотоцикл, побежал вдоль Садовой улицы к аптеке на перекрестке. Из автомата у аптеки и позвонил в милицию.
— Врешь! — прищурился Ржавый.
— Г-гадом буду! — обиделся Бульбулятор. — В-вараксин отцу рассказал! Я п-подслушал!
Ржавый звонко «цыкнул» сквозь зубы. С тех пор, как Сережкин брат выбил ему передний зуб, плевать получалось особенно лихо.
— Кто со мной в гаражи? — Ленька обвел пацанов вызывающим взглядом. — Кто не «сыкло»?
Идти в гаражи было жутковато, но «сыклом» быть никто не хотел.
Сережка тоже не хотел. Он оглянулся на окна — не смотрит ли бабушка? — и решительно шагнул вперед.
— А ты-то куда? — Ржавый наконец соизволил заметить Сережкино присутствие. — Я же сказал: кто не «сыкло»!
Словно ледяной водой окатило. Или кипятком. Не разобрать. В глазах поплыли круги, стало не хватать воздуха.
«Колька! Гад! Еще брат называется! Значит, рассказал всем, что Сережка писается в кровать после своих кошмаров!»
— Да ты уже обоссался! Смотри, пацаны! Обоссался! — громко заржал Ржавый, и остальные с готовностью заржали вместе с ним.
Сережка испуганно потрогал штаны. Они были сухими.
Ржавый заржал еще громче.
— Вали домой, «сыкло»! Брата здесь нет, присматривать за тобой некому.
С раздраженным скрипом распахнулось окно на первом этаже, и в темном проеме появилось заспанное лицо Ленькиного отца.
— Вы что ржете, как кони?! А ну пошли со двора!
Ржавый смолк и даже сжался как-то.
— Ладно, бать! — крикнул он в уже опустевший проем окна.
Затем зло зыркнул на мальчишек, «цыкнул» сквозь зубы себе под ноги и повелительно махнул рукой.
— За мной, кто не «сыкло»!
И, не оглядываясь, зашагал к парку, через который шел кратчайший путь к гаражам.
Кто-то из мальчишек побежал за ним сразу, кто-то — чуть помедлив и переглядываясь между собой. Но в итоге ушли все. Они же не «сыкло».
Сережка остался стоять один в опустевшем дворе, борясь с накатившей на него обидой на брата, со слезами и злостью на Леньку Ржавого.
Он чувствовал себя таким маленьким, одиноким и беззащитным, что хотелось тут же либо провалиться под землю, либо убежать и спрятаться где-нибудь, где его никто никогда не найдет! Ни гад Ржавый, ни предатель Колька, ни мальчишки, ни даже мама. Никто!
И Сережка поплелся домой. Бабушка гремела на кухне посудой, и его прихода не заметила. Лучшим убежищем в такие часы был шкаф. Там, в спасительном полумраке между маминой шубой и папиным пальто, Сережка и устроился, прижимая к груди игрушечную летучую мышку. Мышка была сделана из черной резины и выглядела как настоящая: милая мордочка, маленькие глазки и смешные прижатые к голове ушки. А еще большие перепончатые крылья, которые трогательно обнимали Сережкину руку.
Мама терпеть не могла эту мышку и грозилась выбросить на помойку. Туда, откуда он ее притащил.
Но, во-первых, он притащил мышку не с помойки, а нашел в старых сараях, а, во-вторых, Акху был его единственный настоящий друг!
И мама, конечно же, знала об этом.
Мышку звали Акху. Она сама как-то шепнула об этом.
С появлением Акху Сережка перестал видеть кошмары. Вместо них ему снились радостные и солнечные сны, в которых он летал. Он летал вместе с Акху, высоко-высоко в небе. Вверху сияло горячее южное солнце, а внизу простиралась синяя лента величественной реки, окруженная многолюдными городами и огромными пирамидами.
Пирамиды Сережка узнал сразу — он видел их в книжке на картинке. Но только в книжке они выглядели древними, с неровными, обшарпанными гранями и отбитыми верхушками. Во сне же грани были гладкими, словно отполированными, а верхушки — острыми и сверкали золотыми бликами в лучах солнца.
Теплый ветер дул в лицо, трепал волосы, и Сережка смеялся — от удивительного ощущения полета, от небывалого чувства восторга и счастья.
Потом сон менялся, и Сережка вдруг оказывался в огромном зале с уходящими в бесконечную вышину золотыми стенами. Он сидел на мягких подушках на возвышении, похожем на трон, а перед ним, сколько хватало взгляда, толпились странные существа. С виду это были люди в белых одеждах, но вместо человеческих голов у них были головы животных и птиц.
В первый раз Сережка испугался. Уж больно страшными казались эти существа.
Но они вдруг склонились перед мальчиком и пали ниц на сверкающий золотом пол.
— Это Акху, мое несчастное племя, — послышался мягкий голос.
Сережка с удивлением понял, что говорит мышка Акху, сидевшая тут же, на подлокотнике.
— Мы давно ждем тебя, мальчик! Мы давно ждем такого, как ты! Ты наш бог, ты наш повелитель! Благословен сквозь явь видящий сны!
Но Сережка не хотел быть богом. Ему были просто нужны друзья.