– Да ладно!.. – выдыхает Аруш.

Мы смотрим на стену с десятками ртов. Некоторые из них открыты, обнажая белоснежные или жёлтые неровные зубы. У одних ртов сердито опущенные уголки, а у других на губах застыла ухмылка. Я вижу детские ротики и чёрный рот гота, потрескавшиеся губы, морщинистые губы и губы, накрашенные оранжевым блеском. Есть даже улыбающийся рот с брекетами и один с расщелиной между зубов. Несколько ртов шевелят губами, как будто шепчут, но не издают ни звука.

– Жуткое зрелище, – говорит Аруш.

– Да, – киваю я.

Я сглатываю, остро ощущая, как во рту пересохло, а язык начинает неметь. Стена из живых ртов. Если я закричу, они улыбнутся? А если заплачу, то они засмеются?

Я смотрю через плечо. Как уже бывало в этом доме ужасов, двери сзади нет. Исчезла. В комнате только мы, четыре стены и эти рты.

И строчки.

Кажется, что все слова в них написаны яростным почерком, будто тот, кто их писал, был в гневе или торопился. Я вижу едва различимые кривые буквы, а чернильные кляксы стекают по стене, как кровь.

– В этих словах должна быть какая-то подсказка, – задумчиво произношу я.

– Да, хорошая мысль, – отвечает Аруш.

Мы приглядываемся к толстым буквам, покрывающим три стены. Люстра из рук отбрасывает на строчки тонкие тени. Кажется, что все предложения сливаются воедино. Трудно даже разобрать, где заканчивается одно слово и начинается другое, поэтому я изучаю стену вдоль и поперёк, прежде чем до меня доходит.

– О нет, – говорю я. – Аруш…

– Что? – спрашивает он.

– Вот же чёрт!

– Что? Что такое?

Я смотрю на Аруша. Мне кажется или улыбок на стене стало больше?

– Это мои стихи, – говорю я, указывая на стену. – Это строчки из моих стихов.

У Аруша отвисает челюсть.

– Не может быть!..

– Да. Написаны чужим корявым почерком, но это они.

Аруш медленно идёт по кругу, всматриваясь в слова.

– Это всё ты написала? Все эти стихи?

Вокруг столько всего происходит, но всё же странно, что Аруш вдруг решил прочитать мои стихи, это совсем не то, что я ожидала. Но я с нервной улыбкой отвечаю:

– Скажи спасибо моей бабушке. Наверное, поэтический дар передаётся по наследству.

Мы оба едва заметно улыбаемся. Сейчас самое время подумать о бабушке.

– Ладно, – говорит Аруш. – Так как нам быть? Как мы будем выкручиваться на этот раз?

– Без понятия… Знаю только, что я должна была написать стихотворение о том, как выбраться из дьявольского логова монстра.

– Слушай своё сердце, Пенни. – Аруш бледнеет, но старается улыбаться.

Хвала шуткам, которые ведут нас вперёд. Что бы я делала, если бы Аруша здесь не было?

– В другой раз я обязательно что-нибудь напишу, – обещаю я.

– Тьфу, даже не говори про «следующий раз».

– Я не шучу.

Мы должны что-то придумать, поэтому я расправляю плечи, собираю остатки мужества, похлопываю себя по карману, где лежат семечки, и делаю шаг вперёд.

– Послушайте, – говорю я, надеясь, что эти рты меня услышат. – Нам нужно выбраться из этой комнаты. Как это сделать?

Я жду несколько секунд. Тишина.

– Э-эй, – пробую я ещё раз, подходя ближе. – Я спрашиваю…

Когда я подхожу, рты в стене молча открываются, как будто чувствуют, что я рядом. Они по-прежнему молчат, но открываются и закрываются, открываются и закрываются, как у птенцов, которые ждут, когда мама-птица принесёт им поесть.

– Ох, – вздыхаю я. – Похоже, они проголодались.

– И это пугает, – отвечает Аруш.

Но снимает рюкзак и расстёгивает молнию.

– Давай проверим, нравятся ли им мюсли.

Он достаёт из рюкзака один злаковый батончик и, развернув обёртку, приближается к стене ртов. Сначала они снова шевелят губами, но когда он подносит батончик к первой паре губ, они закрываются.

– Ну же, – говорит Аруш, придвигая еду поближе. Губы сжимаются плотнее.

Он протягивает батончик к другому рту, с брекетами. Этот рот тоже стискивает зубы.

Аруш ходит от одного рта к другому, и каждый раз происходит одно и то же. На стене как минимум тридцать, а то и сорок ртов, и все до единого отказываются от батончика мюсли.

– Как ты думаешь, что им нужно? – спрашивает Аруш.

Похоже, мы явно разбудили их своим присутствием, потому что, несмотря на то, что Аруш упорно пытается скормить ртам батончик, они продолжают открываться и закрываться, как клювы голодных птенцов.

– Ты хочешь сказать…

– Они здесь в качестве ступеней? – заканчивает за меня Аруш.

Наши мысли сходятся.

– О боже, я искренне надеюсь, что это не так, – говорю я.

Я опускаю взгляд на свое исцарапанное колено. Кровь уже не течёт, но, должно быть, когда мы убегали от скелета, глубокие порезы приоткрылись, потому что, когда я трогаю колено, на моём пальце отпечатывается небольшое пятнышко.

– Как же мне всё это надоело, – вздыхаю я.

– Мне тоже, – говорит Аруш.

И всё же я иду вперёд и подношу окровавленный палец ко рту, накрашенному чёрной помадой.

И с облегчением выдыхаю, когда губы плотно сжимаются. На всякий случай я проделываю то же самое с другим ртом. И снова рот отвечает отказом.

– Значит, они не каннибалы, – говорит Аруш. – Это… радует.

Я вытираю палец о край джинсов и возвращаюсь к каракулям на стене. Ответ должен быть где-то здесь.

Внимательно вчитавшись, я нахожу то, что, как мне кажется, похоже на начало одного из моих ранних стихотворений. Оно сливается с остальными строками, и его трудно различить. Я пробегаю глазами по словам, ища конец стихотворения.

– Эй, подожди-ка секунду!

– Ты что-то нашла? – спрашивает Аруш.

– Думаю, да. Кажется, одно из слов в этом стихотворении неправильное.

Я указываю на надпись чуть выше наших голов, на стене, где должна быть дверь.

– Видишь, вон там? Где написано «умри»?

Аруш не сразу находит нужную строчку. Он бормочет что-то себе под нос, а затем, когда наконец замечает её, начинает говорить громче.

– «А когда налетит ураган, умри». Это ты написала?

– Там должно быть «крепись».

– «Крепись»?

– Ага.

Затем Аруш распахивает глаза и поднимает брови.

– Крепись… Как брекеты?

– Что?..

– А это стихотворение у тебя с собой? – спрашивает он. – В твоём блокноте?

– Да, у меня в блокноте все мои стихи. А что?

– Что, если они… Да нет, не бери в голову, это глупая идея.

И тут я начинаю понимать. Аруш видит, что я думаю о том же, что и он. В один голос мы говорим:

– А что, если они едят стихи?

И, надо сказать, наш план выстраивается сам по себе, кирпичик за кирпичиком, и неправильные слова подсказывают нам, какое стихотворение какому рту подходит.

– Да! – восклицает Аруш, подпрыгивая на месте от радости.

Я скорее снимаю сумку с плеч и достаю блокнот с подсолнухами. Как много слов он хранит! Некоторые слова, возможно, однажды смогут вылиться во что-то стоящее. Некоторым никогда не будет суждено попасть кому-то на глаза.

Я открываю блокнот на стихотворении со словом «крепись». Мои пальцы сжимают верхнюю часть страницы, собираясь вырвать её, но я не решаюсь. Неужели я действительно хочу порвать свой блокнот?

Аруш догадывается, о чём я думаю.

– Послушай, – говорит он. – Прости меня, я и сам понимаю, что всё это полный отстой. Но помни, что у тебя впереди ещё куча стихов. – И он слегка похлопывает меня по макушке.

Я невольно улыбаюсь.

– Спасибо.

Стоит ли пожертвовать своими стихами ради того, чтобы продолжить эту борьбу и вернуть моих родителей? Я знаю ответ и, ни на секунду не задумываясь, одним быстрым движением вырываю страницу.

На этот раз, когда я подношу страницу ко рту с брекетами, губы размыкаются, и рот распахивается широко-широко. Это такое личное дело – вот так изливать кому-то свои чувства в стихах. Даже более личное, чем пойти на съедение в эти голодные рты. Но, как сказал Аруш, у меня впереди ещё полно стихов. В отличие от крови, думаю я, стихи не убавляются, когда ты расстаёшься с ними. Вернее, они даже не покидают тебя. Поэзия всегда будет с нами. Может быть, если мы переживём всё это, я напишу об этом стихотворение.

И я протягиваю листок с моими строчками. Рот хватает бумагу зубами и тщательно пережёвывает её, как кролик, жующий капустный лист. Затем губы поджимаются и втягиваются обратно в стену, пока внезапно рот с брекетами не исчезает, оставляя лишь пустое место на голом цементе.

– Неплохо, – говорит Аруш.

Во мне как будто переключили рычаг скорости. Теперь нужно спешить. Когда мы поняли, как выбраться из этой ужасной комнаты, я хочу покончить с этим как можно быстрее. Если мы сможем очистить стену от ртов, то окажемся на шаг ближе к выходу из лабиринта Творца Страха. На шаг ближе к маме и папе.

Я вырываю из своего блокнота два стихотворения, которые кажутся мне наименее позорными.

– Вот, – говорю я, поспешно протягивая их Арушу. – Посмотри здесь.

Аруш кивает и берёт страницы. Я вырываю пару листков с теми стихами, которые лучше никому не видеть. Я перевожу взгляд со страницы на страницу, со страницы на страницу, пытаясь найти совпадение.

– Я знаю, что сейчас не самое подходящее время, – говорит Аруш, просматривая мои страницы. – Но ты действительно молодец.

Я опускаю взгляд на обложку своего блокнота с подсолнухами.

– Спасибо, – отвечаю я. – Продолжай искать.

Следующие пару минут мы работаем в тишине. Немного погодя начинаем втягиваться в процесс и вскоре замечаем подходящие слова.

– Нашёл! – восклицает Аруш. Он поднимает одну из страниц, сравнивая строчки на бумаге с надписью на стене слева. – Здесь написано «лиловый», а у тебя – «оранжевый».

Он поворачивается к стене ртов и подходит к губам, накрашенным ярко-оранжевым блеском. Рот широко открывается, съедает страницу, а затем тоже сжимается и исчезает в стене.

Мы находим всё больше совпадений.

В строчках нам встречаются слова «сморщенный» и «готический». «Пухлый» – для самых полных губ, «печальный» – для рта с понуро опущенными уголками. Поиски отнимают у нас тонну времени и усилий, и когда сил уже почти не остаётся, мы пытаемся вложить чистый лист в один из ртов, просто чтобы проверить, что из этого выйдет. Он жадно прожевывает бумагу, но остаётся на месте. Рты растворятся в стене, только если мы подберём для них подходящее стихотворение. Похоже, нет лёгкого пути, чтобы выбраться из этой комнаты.

В конце концов ртов остаётся совсем немного. Мы соотносим слово «тесный» со ртом с плотно стиснутыми зубами, а «остаётся» – со ртом с чем-то зелёным между зубов, вроде шпината. Каждый раз, когда рты сжимаются и исчезают в стене, я чувствую, как у меня сводит живот.

И вот прямо в центре стены остаётся только один рот – крошечный ротик младенца.

– Какие слова мы ещё не использовали? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Думаю, вот эти. Я пытался следить. – Аруш показывает на какие-то каракули возле плинтуса. Я вчитываюсь в строчки и, когда понимаю, что это за слова, не могу удержаться от смеха.

– Божечки! – восклицаю я. – Это же моё самое первое стихотворение! Я написала его давным-давно. До того как… до того как стала бояться показывать людям свои работы. Конечно, его нет в моём блокноте, но я его помню.

Я снова смотрю на слова. В стихотворении не хватает последней строчки. Поэтому я открываю чистый лист у себя в блокноте. Я записываю стихотворение по памяти… «Розы не алы. Цвет фиалок не синий». Затем я дописываю последнюю пропущенную строчку.

Моё сердце наполняется нежностью, когда я смотрю на свои первые скромные и слишком старательные попытки написать стихи. Это стихотворение долгие годы висело на холодильнике в бабушкином доме.

Вот так. Мама и папа, я иду к вам. Я осторожно подношу страницу к детским губам. Как и другие, этот рот съедает стихотворение без остатка. Но на этот раз, вместо того чтобы исчезнуть, рот начинает медленно увеличиваться. Он растёт и открывается, открывается и растёт, пока нижняя губа не достаёт до пола. Горло поднимается всё выше и выше, пока пищевод не становится похож на тёмный сырой коридор.

Вскоре распахнутый рот становится настолько широким, что в него можно войти.